Кто написал слово о полку игореве


Автор «Слова о полку Игореве»

Принято считать, что знаменитое «Слово о полку Игореве» было создано в 1185 г. И создано по горячим следам событий – вскоре после сокрушительного разгрома половцами войска новгород-северского князя Игоря Святославича. Известно, что в конце XVIII столетия это произведение было обнаружено в Ярославском Спасо-Преображенском монастыре. В 1795 г. оно оказалось в руках А.И. Мусина-Пушкина, который подготовил редкую рукопись к печати.

В 1800 г. в Москве из стен Сенатской типографии вышло в свет первое издание «Слова о полку Игореве» – одного из самых значительных памятников русской средневековой литературы. В духе того времени заголовок гласил: «Ироическая песнь о походе на половцов удельного князя Новагорода-Северскаго Игоря Святославича, писанная старинным русским языком в исходе XII столетия с переложением на употребляемое ныне наречие».

Издание ранее неизвестного произведения сразу же привлекло внимание образованных кругов тогдашней России. И вот уже более двух веков ученые разных специальностей: историки, литературоведы, лингвисты, археографы, географы, ботаники и зоологи, а также писа¬тели и поэты, снова и снова обращаются к бессмертному «Слову». О нем написаны тысячи книг, десятки тысяч статей, оно переведено на многие языки мира.

И чем глубже и обширнее идут исследования, тем яснее и ярче становится в наших глазах облик Автора. Это – гениальный литератор, опиравшийся в своем творчестве на традиции народного героического эпоса, поэт, почитатель песнопевца Бояна, эрудит и книжник, историк и осведомленный политик с общерусской позицией.

Для него характерна не только творческая одаренность, но и блестящее знание истории, политики, культуры, мифологии, фольклора, географии, военного и охотничьего дела…

Но откуда почерпнул он свои энциклопедические знания, из каких источников, что он читал или мог читать? В этом очерке сделана попытка, исходя из содержания самой поэмы, определить «книжный мир» создателя «Слова о полку Игореве».

Автор «Слова» прекрасно знал легендарного поэта средневековой Руси Бояна, называя его «соловьем старого времени». Он появляется уже в первых строках «Слова», загадочный, похожий на волшебника-чародея. Слагая и исполняя свои песни-славы, Боян, по словам Автора, носился по полю волком, парил в небе орлом, растекался мыслью по древу («растекаться» — путешествовать). Струны у него – живые, персты – вещие и они сами собой славу князьям рокотали.

Кто такой Боян и существовал ли он на самом деле? Первые издатели «Слова» в своих примечаниях признавались, что не знают, «когда и при каком государе гремела лира его», а далее предполагали: «По названию Бояна внуком Велесовым, кажется, что жил он до принятия в России христианской веры». Поэт М.М. Херасков, сравнивая Бояна с Гомером и Оссианом, попытался определить примерное время его жизни: «Ты, может быть, Боян, тому свидетель был, когда Владимир в Тавр закон принять ходил».

После побоища Игоря Святославича с половцами. Васнецов, 1878.

Н.М. Карамзин относил время жизни «древнейшего русского поэта» к более ранней эпохе: «Может быть, жил Боян во времена героя Олега; может быть, пел он славный поход сего аргонавта к Царюграду, или несчастную смерть храброго Святослава, который с горстью своих погиб среди бесчисленных печенегов, или блестящую красоту Гостомысловой правнучки Ольги, ее невинность в сельском уединении, ее славу на троне».

Имя Боян употреблялось и как нарицательное, обозначавшее средневекового русского поэта вообще. Теперь, благодаря усилиям многих исследователей, известно, что существовал вполне реальный поэт-певец Киевской Руси Боян. Время его жизни можно определить довольно точно. Уже в запеве «Слова о полку Игореве» говорится, что свои песни-славы он пел «старому Ярославу, храброму Мстиславу, что зарезал Редедю перед полками касожскими, прекрасному Роману Святославичу». Старый Ярослав – это великий князь Киевский, известный как Ярослав Мудрый (умер в 1054 г.), храбрый Мстислав – князь Тмутороканский, брат Ярослава Мудрого. Прекрасный Роман Святосла¬вич – это внук Ярослава, старший брат Олега Святославича, получившего прозвище Гориславич (Роман погиб в 1079 г.). В последних строках «Слова» Боян славит Олега после его возвращения из Византии – это 1083 г.

Самое же раннее событие, воспетое Бояном, – богатырское единоборство князя Мстислава с предводителем кавказского племени касогов Редедей в 1022 г. Песню Бояна, прославляющего Мстислава, помнили и через 150 лет, а сложена она была не позже 1036 г. – ведь пел ее Боян самому Мстиславу, умершему в том же году.

Академик Б.А. Рыбаков так определяет «послужной список» знаменитого песнотворца: «Сначала он был связан с Мстиславом, затем с Ярославом Старым, затем с его сыном Святославом и сыновьями Святослава – Романом и Олегом, родоначальником Ольговичей. Гусли Бояна зазвучали еще до 1036 года и продолжали рокотать славы князьям вплоть до 1083 года, т.е. более полувека».

Автор «Слова» называет Бояна внуком Велеса – бога богатства, мудрости и искусств, «вещим» и «смысленым», т.е. мудрым и проницательным, а также умеющим «свивать славы оба-полы сего времени» – видимо, связывать прославление своих современников с воспоминаниями о событиях прошлого. Всего же имя Боян упоминается в «Слове» семь раз. Но слушатели и читатели того времени настолько хорошо знали песни и манеру «гораздого гудца в Киеве», что Автор «Слова», обращаясь к творчеству Бояна, мог и не называть его имени.

Исследователи же определяют принадлежность Бояну отдельных отрывков в «Слове» по их синтаксическим и стилистическим особенностям, отличиям по ритму и размеру. Так, крупнейший русский филолог XIX в. Ф.И. Буслаев предположил, что портрет Олега Святославича основан на песнях Бояна. Позже это наблюдение подтвердил академик М.Н. Тихомиров.

Слово о полку Игореве Иллюстрация Владимира Фаворского

Много места Автор «Слова о полку Игореве» уделяет полоцкому князю-чародею Всеславу Брячиславичу, описывая его самым причудливым и одновременно самым доброжелательным образом: «Всеслав-князь людям суд творил, князьям города дарил, а сам по ночам волком рыскал, из Киева достигал до первых петухов Тмуторокани, великому Хорсу перебегал дорогу». М.Н. Тихомиров считал, что и эти строки взяты из песен Бояна. Однако в них явственны и отголоски сказаний о Волхе Огненном Змее, относящихся еще к общеславянскому эпосу, с его колдовством, волшебством и чудесными превращениями. И Автор прекрасно ориентировался в древнейших сказаниях. Они сохранились как былины о Волхе Всеславьевиче.

Но речь не может идти о простом заимствовании, использовании чужого материала. По мнению Б.А. Рыбакова, Автор «Слова» и в художественном, и политическом отношении спорил со своим предшественником, иначе оценивая многих людей и события столетней давности: «Боян пел славу Святославу Ярославичу, одному из трех братьев, вероломно засадивших Всеслава в тюрьму». Поэтому строки, восхваляющие Всеслава, принадлежат, с точки зрения академика, самому Автору, а порицающие – Бояну. Рассказ «Слова» о князе-чародее заканчивается так: «Ему вещий Боян и давнюю припевку-поговорку изрек, мудрый: “Ни хитрому, ни разумному, ни колдуну искусному суда Божьего не миновать!”». Интересна характеристика припевки-поговорки, сделанная Автором, – «давняя». Это значит, что Боян использовал широко известный афоризм, параллели которому обнаруживаются в средневековых литературах различных народов. Так, в «Саге о Гроттире» говорится, что «никто не избежит того, что ему назначено», а в несколько измененном виде этот афоризм приводится в «Молении Даниила Заточника».

Известно, что на реке Немиге дружина князя Всеслава столкнулась в жестокой сече с дружиной Изяслава Ярославича. Ее описание в «Слове о полку Игореве», по мнению Ф.И. Буслаева, также принадлежит Бояну: «На Немиге снопы стелют головами, молотят цепами харалужными, на току жизнь кладут, веют душу от тела. Кровавые берега Немиги не добрым зерном были засеяны – засеяны костьми русских сынов».

Но как узнавал Автор содержание песен-слав Бояна? И справедливо ли вообще причислять его к русским книжникам, т.е. было ли его творчество всецело устным, импровизационным или существовало также в письменном виде? Теперь нет сомнения, что Боян был не только грамотен, но и широко образован. Он имел многих предшественников и пользовался целой рунической библиотекой, привезенной Ярославом Мудрым из Новгорода. Исследователи считают, что Боян записывал свои песни, и предполагают, что его произведения использовали и летописцы, и Автор «Слова о полку Игореве», и другие литераторы того времени.

Автор «Слова» имел представление и о том, что порой одно произведение исполнялось двумя певцами в форме диалога. Боян пел вместе с другим поэтом по имени Ходына, что и запечатлено в «Слове о полку Игореве». Там же приведен их афоризм: «Тяжело тебе, голове, без плеч, плохо тебе, телу, без головы».

Бесспорно, что Автора «Слова» привлекали и, может быть, восхищали искусно «сплетенные» песни-славы Бояна, отличавшиеся полетом воображения, широким размахом и одновременно краткостью и емкостью изложения.

Нестор-летописец

В целом оценка Бояна в «Слове о полку Игореве» – восторженно-приподнятая. Но еще А.С. Пушкин заметил, что в ней, возможно, «ирония пробивается сквозь пышную похвалу». Размышляя о стиле своего прославленного предшественника и как бы отталкиваясь от него, Автор показывает, как Боян мог начать песнь о походе Игоря: «Не буря соколов занесла через поля широкие – галки стаями летят к Дону великому!» И тут же предлагает свой зачин: «Или так бы тебе спеть, о вещий Боян, Велесов внук: «Кони ржут за Сулою – звенит слава в Киеве; трубы трубят в Новеграде, стоят стяги в Путивле!» Комментарий Пушкина: «Теперь поэт говорит сам от себя, не по замыслу Боянью, по былинам сего времени. Должно признаться, что это живое и быстрое описание стоит иносказаний соловья старого времени».

Автор в какой-то степени противопоставлял свою творческую манеру манере своего предшественника. Уже в первой строке он говорит, что «неприлично (нелепо) было бы начинать нам старыми словами скорбных воинских повестей песнь о походе Игоревом». В результате Автор «Слова» вместо традиционной воинской повести создал произведение уникального жанра – одновременно страстную лирическую песнь и волнующее публицистическое произведение. И в самом его тексте памятник называется и «словом», и «песнью», и «повестью», а в современных публикациях – также «поэмой», а его Автор, соответственно, поэтом.

Исследователи считают, что Автор «Слова» – это человек широко начитанный, знавший не только песенно-поэтические творения Бояна и эпические сказания о прошлом Руси, но и глубоко разбиравшийся в исторической литературе своего времени, хорошо знакомый с лучшими образцами поэтического и художественно-литературного творчества. Но это, конечно, не значит, что гениальное «Слово» состоит сплошь из заимствований. Автор был совершенно оригинален в использовании устно-поэтического и книжного материала, проявил «высокую степень художественной самостоятельности» (Н.К. Гудзий). «Слово о полку Игореве» обильно насыщено историческими фактами. Знания Автора истории глубоки и обширны, хронологический охват событий составляет тысячу лет – от «веков Трояновых» (I–IV вв.) до 1185 г.

Алексей Иванович Мусин-Пушкин

Много сведений Автор почерпнул из летописей, прежде всего из «Повести временных лет» Нестора. В «Слове» обнаружен ряд выражений, мыслей, почти буквально совпадающих с выражениями и мыслями «Повести». «В лице Автора «Слова о полку Игореве» «Повесть временных лет» нашла внимательного и чуткого к ее жизненной красоте читателя», – писал академик Д.С. Лихачев.

Внимательно изучал Автор «Слова» все то, что относилось к половецкой опасности, угрозе со стороны Степи, в частности материалы Любеческого съезда 1097 г., страстный призыв на нем Владимира Мономаха к объединению русских князей. Тогда Владимир Мономах говорил, что из-за междоусобиц «погибает земля Русская и враги наши половцы пришедшие возьмут землю Русскую».

С этими словами Мономаха совпадают укоры Автора «Слова»: князья начали «сами на себя крамолу ковати, а неверные из всех стран приходили с победами на Русскую землю». Причем эту мысль Автор повторяет дважды, настолько для него важна идея объединения князей перед половецкой опасностью.

Автор бессмертного творения средневековой русской литературы был знаком и со многими другими произведениями, как русскими, так и зарубежными, которые бытовали тогда на Руси. Приведу два примера. Это – «бобровый рукав» Ярославны и «жемчужная душа» Изяслава, сына Василькова. Долгое время переводчики и комментаторы считали, что в первом случае речь идет о рукаве женской одежды, отороченном бобровым мехом. В переводе В.А. Жуковского, например, читаем:

«Омочу бобровый рукав в Каяле-реке, Оботру князю кровавые раны…»

Современные филологи установили, что это вовсе не бобровый рукав, что бобряная ткань – это мягкая шелковая ткань, а не бобровый мех. Н.А. Мещерский обнаружил в ряде памятников, переведенных на Руси в середине XI – начале XII вв., слово «бобр», которое обозначало тонкую шелковую ткань. Конечно, Автор «Слова» знал эти книги, как и то, что шелковая ткань обладает целебными свойствами.

Чрезвычайно интересно то место, где говорится о гибели Изяслава, который был «на кровавой траве повержен литовскими мечами», где «изронил жемчужную душу из храброго тела». Метафора «душа – жемчужина (или бисер)» была известна в русской литературе по «Хронике» Георгия Амартола.

Ярославский Спасо-Преображенский монастырь

Предсмертные же слова князя Изяслава «Дружину твою, о князь, птицы крыльями приодели» соответствуют словам, произносимым перед смертью героями исландских саг, таких как «Сага о Гисли», «Сага о Греттире». Возможно, это место в «Слове» восходит к какому-то не дошедшему до нас произведению викинга-скальда Эгиля Скаллагримссона. Творчество скальдов хорошо было известно на Руси со времен Ярослава Мудрого, и Автор «Слова о полку Игореве» был знаком с этими сагами…

Этим перечнем, конечно, не исчерпывается возможный круг чтения Автора «Слова о полку Игореве». Можно смело предположить, что он обладал всеми теми книжными богатствами, которые накопила к тому времени Русь. А богатства эти были весьма значительны и разнообразны. Назову лишь самые выдающиеся, своего рода вершины.

Здесь страстное «Слово о Законе и Благодати» митрополита Илариона, которое в яркой форме возвеличивает Русь, прославляет ее князей Владимира Святого и Ярослава Мудрого. Здесь же уникальный свод биографических повествований, в том числе и тех, что включены в Киево-Печерский патерик. Среди замечательных творений того времени – поэтичные «Слова» и «Поучения» писателя и проповедника Кирилла Туровского, мудрые раздумья государственного деятеля Владимира Мономаха в его «Поучении», фундаментальный исторический труд «Повесть временных лет» Нестора-летописца, о котором уже говорилось.

Русские книжники XI–ХП вв. создали еще ряд значительных произведений, таких, как «Хождение» игумена Даниила по Святым местам или «Слово о князьях», перекликающееся по содержанию со «Словом о полку Игоревом». Осбо отмечу «Сказание о Борисе и Глебе», написанное епископом Переяславля Южного Лазарем, человеком замечательно одаренным в литературном отношении. Можно предположить, что Автору «Слова» было близко и дорого то, что Лазарь сумел подняться до осознания необходимости единства «Русской великой страны». Под пером Лазаря князья Борис и Глеб выступали как защитники Руси от внешних врагов.

Как видим, «Слово о полку Игореве» находилось в окружении выдающихся образцов нашей словесности. И можно сказать, что оно отразило, впитало в себя красоту других творений средневековых отечественных авторов, причем впитало так, что стало «как бы сгустком всех тех достоинств, которые присутствуют в его окружении» (Ю.М. Лощиц).

Оно «подпитывалось» и творениями зарубежных авторов, которые тогда бытовали на Руси. Активная переводческая деятельность талантливых русских книжников началась уже при Ярославе Мудром в книгописной мастерской Киевской Софии. И Автор «Слова» знал многие из них. Например, «Хронику» Георгия Амартола, перевод которой Н.А. Мещерский назвал «подлинным поэтическим переложением», «Повесть об Акире Премудром», в основе которой – бродячий сюжет, связанный со сказками Шахерезады, повесть «О дерзости и храбрости и о бодрости прекрасного Девгения» («Девгениево деяние»), «Александрия» – роман об Александре Македонском. Добавлю сюда «Повесть о Варлааме и Иоасафе», «Хронику» Иоанна Малалы и Патерик Синайский… Исследователи находят в Игоревой песне отголоски этих и некоторых других памятников зарубежной литера¬туры, отдельные соответствия им.

Из множества примеров приведу два. Четыре раза Автор упоминает в своем «Слове» имя Троян – «земля Трояна», «тропа Трояна», «века Трояновы», «седьмой век Трояна». До сих пор ученые спорят об этом загадочном имени. Наиболее правдоподобной версией считают ту, согласно которой Троян – это римский император Марк Ульпий Троян (время правления 98–117 гг.), о котором Автор мог знать из книг. Сведения об античной истории Автор мог получить и от образованных людей, своих близких знакомых. Один из них, Киевский митрополит Климент Смолятич, ссылался в своих трудах на Гомера, Платона и Аристотеля.

Второй пример как раз и связан с Гомером. При сравнении «Илиады» и «Слова» очевидна близость описаний битв, их участников, трофеев и пленных, знамений и примет, света и тьмы, зверей и птиц, растений и других элементов стилистики и содержания обеих поэм.

И в завершение очерка поговорим о личности Автора бессмертной поэмы. Ученые и писатели приложили массу усилий, чтобы хотя бы установить его имя, место жительства, его социальное происхождение. Автор оказывался скоморохом, птицеловом, профессиональным певцом, княжеским дружинником, боярином, тысяцким, греком, скандинавом, самим князем Игорем, Кириллом Туровским, Владимиром Галицким и многими другими людьми…

Самые серьезные исследования по поиску наиболее вероятного Автора «Слова о полку Игореве» принадлежат академику Б.Л. Рыбакову. В начале 70-х годов прошлого века он опубликовал книгу «Русские летописцы и Автор «Слова о полку Игореве». Из всех летописцев, ко¬торые были современниками трагического похода Игоря, наш выдающийся историк особо выделил киевского боярина Петра Бориславича, считая его наиболее вероятным Автором «Слова». В 1991 г. академик выпустил в свет свой новый труд, полностью посвященный этому боярину: «Петр Бориславич. Поиски Автора «Слова о полку Игореве».

Перед читателями со страниц книги предстает один из замечательнейших людей XII столетия. Он занимал высокие государственные посты, был опытным воином и воеводой, прожившим долгую жизнь. Петр Бориславич – активный участник многих событий: сражений, посольств, совещаний, дослужился до поста тысяцкого – выборного главы киевского боярства. И особенно важно, Петр Бориславич занимался литературной деятельностью, был незаурядным писателем, страстным публицистом и историком. В течение полувека он вел летопись, которую отличают высокие литературные достоинства и независимость суждений автора.

Автора «Слова о полку Игореве» и Петра Бориславича объединяют совпадение времени и места жизни, социальный статус (принадлежность к старшей дружине, боярству), одинаковые симпатии и антипатии, одинаковое отношение к великому князю Святославу Всеволодовичу, одинаковая политическая программа, одинаковое безразличие к церкви. Приводя веские доказательства в пользу авторства «Слова» Петра Бориславича, академик все же высказывал некоторые сомнения. Но незадолго до своей кончины Борис Александрович Рыбаков уверенно заявил: «Анализ текстов летописей и статистические расчеты позволи¬ли мне сделать вывод, что «Слово» – подлинная вещь, написанная по следам событий в конце XII века в Киеве Петром Бориславичем».

Алексей Глухов

pokrov.pro

Кто написал "Слово о полку игореве"

Не пора ль нам, братия, начать О походе Игоревом слово, Чтоб старинной речью рассказать

Про деянья князя удалого?

«Слово о полку Игореве» - литературный памятник, имеющий важное историческое значение. Написан он был в конце X12 века, вскоре после похода Новгородско-Северского князя Игоря Святославовича на половцев. В основе сюжета лежит именно это событие, однако в тексте упоминаются и исторические моменты, ему предшествующие.

На сегодняшний день рукопись «Слова» сохранилась только в одном списке, в 90-е годы восемнадцатого столетия приобретенном графом Мусиным-Пушкиным. Единственный известный науке средневековый список погиб во время пожара в Москве в 1812 году, что до сих пор ставит под сомнение подлинность и всех сохранившихся версий. А полных версий сохранилось две (по рукописи Мусина-Пушкина). Первая была написана и издана самим графом в 1800 году. Вторая копия «Слова о полку Игореве» была снята в 1795 году для Екатерины Великой. Кроме того, выписки делались Н.М. Карамзиным и А.Ф. Малиновским, а также известны фальсификации «Слова», изготовленные неким Антоном Бардиным в первой половине 19 века.

Ярославна рано плачетъвъ Путивле {на забрале}, аркучи:«О вѣтрѣ, вѣтрило!Чему, господине, насильно вѣеши?Чему мычеши хиновьскыя стрѣлкы{на своею нетрудною крилцю}

на моея лады вои? (Д.С.Лихачев)

Учитывая сказанное – что оригинал «Слова» был утерян для истории, необходимо привести предположения исследователей, изучающих данные литературный памятник. Так, автор «Слова» предположительно хорошо знал литературу и культуру своего времени, владел информацией об основном историческом памятнике Древней Руси – «Повести временных лет» («Повесть» написана Нестором в начале 12 века). Автор использует народную поэтику и фольклорные элементы, предания и факты; упоминает языческих богов, что дало повод предполагать, что он язычник, но, возможно, и христианин, использующий дошедшие до него верования для поэтизации своего дела. Он не историк и не летописец, хотя и довольно историчен. Он ориентируется в политической обстановке и реалиях похода, что может говорить о его участии в этом событии. Его знания и умения позволяют отнести его к верхушке тогдашнего феодального общества, что не помешало отразить и интересы широких слоев населения. Возможно, он даже стоял на иерархической лестнице так высоко, что был вхож к князьям, причем относился к ним с теплотой и уважением.

Некоторые из ученых, занимающихся изучением «Слова», выдвигают теории, что автором, точнее авторами могли быть несколько человек, и само оно было написано в разное время. Однако, в связи с утратой оригинального свитка, и отсутствием каких-либо однозначных доказательств, дающих возможность назвать одного реального человека в качестве автора «Слова о полку Игореве» не представляется возможным.

www.kakprosto.ru

Кто написал "Слово о полку Игореве? Тайна памятника древнерусской литературы

Один из величайших памятников древнерусской литературы – «Слово о полку Игореве». Множеством тайн окутано это произведение, начиная с фантастических образов и заканчивая именем автора. Кстати, до сих пор автор «Слова о полку Игореве» неизвестен. Как ни пытались исследователи выясните его имя – ничего не удалось, рукопись хранит свой секрет и в наши дни.

Мы не будем говорить об истории нахождения рукописи, о роли А. Мусина-Пушкина, А.С. Пушкина, Н. Карамзина и других исследователей в восстановлении, переводе и опубликовании древнего памятника литературы, а перейдем сразу к важнейшему вопросу о том, кто написал «Слово о полку Игореве.

Начиная анализировать произведение, исследователи особое внимание уделяли зачину – в нем появляется образ Бояна-сказителя, древнего мифического певца, который восславлял героические походы князей, «растекашись мыслею по древу», хвалебными словами воспаряя «сизым орлом под облакы». В отличие то общепринятых канонов чествования героев, тот, кто написал «Слово о полку Игореве», отходит от традиций и своими словами рассказывает о событиях, произошедших на Руси после правления Владимира Красно Солнышка. Сказитель позволяет себе вводить лирические отступления, в которых рассказывает о своих внутренних чувствах и мыслях, гармонично вписывая их в характеристику образов и происходящих событий.

Мифические персонажи, животных, поле битвы, пиры, слово Святослава и плач Ярославны - поэт удивительным образом словно бы одушевляет и наделяет характерами эти образы. Они становятся самостоятельными персонажами, что лишний раз доказывает – тот, кто написал «Слово о полку Игореве» страстно любит родину и переживает за ее будущее. В связи с этим особое внимание нужно уделить образу князя Игоря, центральному персонажу, походу которого и посвящено произведение.

Поход на половцев 1185 года закончился неудачей, и автор-певец скорбит над потерей княжеского войска у Каялы-реки, невольно сравнивая эту битву со сражениями князя Олега, деда Игоря – постоянные усобицы, смерть князей и воинов, княжеские ссоры – все это привело к печальному результату.

Особенность языка сказителя переносит нас в прошлое, и мы видим события его глазами – вопрос о том, кто написал «Слово о полку Игореве», становится уже не столь важным. Игорь, отстаивая интересы родины и желая снискать еще большую славу, практически в одиночку отправляется в поход на половцев. Он не обращает внимание на дурные приметы (затмение, клич Дива), бросается в битву и попадает в плен. Храбрый, смелый, отчаянный воин - такова характеристика Игоря.

«Слово полку Игореве» своим сюжетом опирается на Ипатьевскую и Лаврентьевскую летописи, но это ни в коем случае не говорит о том, что его автор был историк. Наоборот, академик Лихачев утверждает, что автор, кто написал «Слово о полку Игореве», вовсе не летописец, не историк, а грамотный, начитанный человек, которому не чужда судьба всего государства.

Так или иначе, «Слово о полку Игореве» - великолепный памятник исторической художественной литературы, загадки которого еще не разгаданы до конца.

fb.ru

Кто написал "Слово о полку Игореве"?

Костин А. СЛОВО О ПОЛКУ ИГОРЕВЕ — ПОДДЕЛКА ТЫСЯЧЕЛЕТИЯ. — М.: Алгоритм, 2014. — 431 с.

Пушкинистика является самой значительной отраслью русского литературоведения. В последние десятилетия в этой давно и успешно разрабатываемой отрасли появилось направление, представители которого называют себя неопушкинистами[1]. В основном они занимаются не столько творчеством, сколько биографией великого поэта. Неопушкинистам принадлежит много замечательных открытый. Мы узнали, что Пушкин был болен болезнью Паркинсона и поэтому искал смерти. Он к тому же был импотентом и вовсе не был отцом собственных детей, а некоторые дети Натальи Николаевны были на самом деле детьми не Пушкина, а Николая I и П.П. Ланского. Пушкин, оказывается, сам написал и разослал диплом, в котором ему присвоено звание придворного рогоносца. Он же написал сказку «Конек-горбунок». Воронцов любил Пушкина почти как родного сына, и поэт отвечал ему взаимностью. Mы узнаем, что Дантес не стрелял в Пушкина, а его убил снайпер, скрывавшийся в Комендантской даче. В заговоре участвовали Дантес, Геккерн и сам царь Николай I[2]. Неопушкинисты обнаружили и описали много других захватывающих событий. Понятно, что профессионалы пожимают плечами и не реагируют и не обсуждают «достижения» неопушкиноведения.

А теперь нужно объяснить читателю, почему рецензию на книгу Александра Костина, «известного историка и политолога» (так рекламируют его издатели), автора книги в жанре «неопушкинистики», расшифровавшего загадки смерти Сталина, а теперь обратившегося к «Слову о полку Игореве», мы начали с абзаца о пушкиноведении. Дело в том, что наряду с неопушкинистикой в последнее время возник новый культурный феномен, который можно назвать неословистикой. т.е. новым подходом к изучению «Слова о полку Игореве». В отличие от пушкинистики, в «слововедении» действительно очень много настоящих загадок. Важнейшие из них: точное время написания памятника и, соответственно, вопрос о его авторе. Естественно, что здесь неословистам легче нагромождать свои открытия и они вызывают больший интерес и доверие у неискушенных читателей. Поэтому, наверное, иногда полезно откликнуться на очередной труд неословиста.

«Слово…» появилось на свет в эпоху расцвета европейского романтизма, когда возник громадный интерес к литературным памятникам национальных культур. Этот интерес породил волну замечательных литературных подделок (Макферсон, Ганка, Честертон и др.). Когда вдруг был обнаружен никому раннее неизвестный древнерусский шедевр, то, естественно, сразу раздались голоса скептиков, усомнившихся в аутентичности новонайденного текста[3]. К середине ХIХ в. скептические голоса в значительной степени смолкли, так как были опубликованы тексты древнерусской литературы, в которых явственно отразилось влияние «Слова».

Однако уже в ХХ в. известный французский славист А. Мазон высказал и обосновал гипотезу о позднем происхождении памятника. Его идеи развил видный историк А.А. Зимин, написавший основательное и серьезное исследование о позднем происхождении «Слова…». Он назвал автором его архимандрита Иоиля Быковского, первого владельца рукописи.

Мне посчастливилось присутствовать в Пушкинском Доме на длинном, почти трехчасовом докладе Зимина 23 февраля 1963 г. Зал был переполнен. Выступление производило ошеломляющее впечатление. Я был тогда аспирантом, занимался литературой ХVIII в. и не мог, конечно, профессионально судить (тем более на слух) об убедительности доклада. Нo строгость изложения, обилие фактов, логичность выводов делали доклад захватывающе интересным.

Многие ведущие историки древнерусской литературы не согласились с основными положениями доклада. Начиналась оживленная и ожесточенная полемика. Но в научные споры активно вмешались власти, усмотревшие в выступлениях скептиков покушение на национальную святыню, ущемление национальной гордости великого русского народа, создавшего великое произведение, и пр. Книга Зимина была опубликована лишь для закрытого использования (на ротапринте напечатали 101 экземпляр в трех томиках на скверной бумаге слепым шрифтом и выдавали под расписку ученым с требованием возвратить после прочтения). По распоряжению идеологов из ЦК КПСС следующее заседание прошло в Москве в закрытом режиме: пускали строго по списку, в который не попали многие серьезные исследователи. Хотя абсолютное большинство участников требовало книгу издать, власти это предложение проигнорировали, и труд Зимина вышел только в 2006 г., уже после его смерти[4]. Сочувствие интеллигенции было, естественно, на стороне гонимого, и идея позднего происхождения памятника вызывала доброжелательный интерес.

Когда советская власть рухнула, все идеологические запреты рухнули вместе с ней. Стало можно писать что угодно и о чем угодно. Неудивительно, что захватывающий сюжет происхождения «Слова…» привлек внимание любителей «горячего». В серии «Секретные материалы» вышла книга В.М. Богданова и Н.В. Носова «“Слово о полку Игореве” — великая мистификация» с интригующим подзаголовком: «Разгадка тайн великого памятника древнерусской письменности» (2005), а спустя девять лет появилась и рецензируемая нами книга в серии «Величайшие исторические подлоги».

Итак, приступим к чтению. Первая глава называется «Что искал князь Игорь в половецкой степи». Оказывается, князь Игорь вовсе не собирался воевать с половцами. Святослав и князь Игорь замышляли объединиться с половецким князем Кончаком и вернуть России Тьмутаракань. Игорь отправлялся не в военный поход, а в свадебное путешествие: Владимир, сын Игоря, должен был жениться на дочери Кончака. Тяжелое оружие («червленые» щиты, копья и пр.) воины не несли на себе, а везли в обозе для дальнейшего использования в совместном походе. После свадьбы породнившиеся Кончак и Игорь должны были вместе отправиться в поход на Тьмутаракань. Доказательством реальности этого замысла является то, что Тьмутаракань трижды упоминается в «Слове…».

Однако в дело вмешался соперник Кончака Гзак, боявшийся возвышения Кончака. Он осуществил хитрую провокацию: подставил Игореву войску шатры с богатыми товарами («злато и паволокы и драгыя оксамиты» и, главное, «красныя девкы Половецкыя»). Русские соблазнились легкой добычей и свернули с намеченного пути, попав в западню. Tогда Гзак почему-то вдруг объединился с Кончаком, и они, теперь уже вместе, напали на войско Игоря и разгромили его. Так сорвался замысел мудрого Святослава.

Зачем понадобилось сочинить этот исторический роман, мы узнаем позднее[5], а пока переходим к следующей главе: «А.С. Пушкин и “Слово о полку Игореве”». Хорошо известно, что Пушкин был убежденным сторонникoм подлинности «Слова…». Об этом он и писал в неоконченной статье, которая условно называется редакторами «Песнь о полку Игореве». В рецензируемом сочинении она перепечатана целиком, но почему-то не по академическому изданию, а по книге П.В. Анненкова «Материалы для биографии А.С. Пушкина», вышедшей 160 лет тому назад, хотя в позднейшем комментарии к этой книге отмечено, что там статья опубликована «с некоторыми пропусками и неточностями»[6]. По поводу этих пропусков автор разражается негодующими замечаниями о каких-то неизвестных «стилизаторах», сделавших в текст Пушкина «неизвестно когда» «сомни тельные вставки» (с. 134, 143). По-видимому, автор обвиняет в сознательной фальсификации или непрофессионализме известнейших исследователей (В.В. Гиппиуса, Б.М. Эйхенбаума, С.М. Бонди, Н.В. Измайлова и др.), готовивших вышедший в 1949 г. 12-й том академического собрания.

Подобное отношение «неолитературоведов» к профессионалам вообще характерно для их сочинений. Они пишут детективы. Вся история литературы — для них лишь тайны, загадки, мистификации, которые они, Шерлоки Холмсы, успешно разгадывают. А Холмсу противостоит и даже мешает профессионал Лестрейд[7].

Далее рассказывается о встрече Пушкина, который будто был «нетвердо убежден в древности повести», с известным скептиком М.Т. Каченовским. Попутно излагается история отношений поэта с московским профессором, которому походя приписывается хрестоматийно известный отрицательный отзыв А.Г. Глаголева на «Руслана и Людмилу»[8].

Оживленная дискуссия между эрудированным, умным и желчным профессором и Пушкиным, сторонником подлинности «Слова…», имела место в Московском университете 28 сентября 1832 г. Нам корявым языком сообщают, что встреча «была знаковой с точки зрения пересмотра в дальнейшем Пушкиным своей твердой убежденности в древнем происхождении “Слова о полку Игореве”» (с. 157—158). Профессор убедил поэта в своей точке зрения и даже назвал ему имя автора «Слова…». Правда, Каченовский сделал это не во время диспута, о котором потом свидетели рассказывали и печатно и устно, а позднее.

Когда? Последим за рассуждениями автора, но для этого перейдем уже к следующей, третьей главе с интригующим заглавием (не забудем, что перед нами детектив!): «В поисках автора “Слова о полку Игореве”». Если встреча в университете состоялась 28 сентября, то что же делал Пушкин 29-го? И Александр Костин принялся за работу: «Прежде всего я внимательно изучил хронологические данные из жизни А.С. Пушкина за время его пребывание в Москве...» (с. 188). Это изучение выразилось в обращении к популярной книге Н.А. Тарховой «Жизнь Александра Сергеевича Пушкина» (2009)[9]. Из этой книги автор узнал, что Пушкин 27 или 28 или 29 сентября был на балу у В.Ф. Вяземской, а 30-го написал письмо жене. Таким образом, «пушкинистика не может дать ответ на вопрос: “Где находился, вернее, что делал А.С. Пушкин 28 сентября, будучи в Москве?”» (с. 188). Пушкинисты не знают, а наш автор знает! Мимоходом он сообщает нам, что 6 июня 1833 г. у Пушкина родился сын Саша, который на самом деле его ребенком не является, так как ровно 40 недель назад, 28 сентября, т.е. в момент зачатия (к сожалению, часа автор не указывает), псевдоотец находился в Москве (с. 188).

Итак, поскольку заниматься зачатием собственного сына 28 сентября Пушкин не мог и поскольку пушкинисты не знают, что он делал в этот день, то, следовательно... в этот день он общался с Каченовским, который и открыл ему заветное имя автора «Слова…», или, во всяком случае, благодаря своей «сверхъестественной интуиции», поэт так проникся идеями Каченовского, что твердо уверовал в позднее происхождение памятника: «...гений к концу дискуссии и по прошествии двух суток убедился в своем глубоком заблуждении по поводу первородства “Слова” оставалось только вычислить, кто из великих поэтов 18-го столетия мог быть автором шедевра, то есть разгадать “намек” Каченовского» (с. 190).

Правда, как же быть со статьей 1836 г., где за несколько месяцев до кончины Пушкин убежденно доказывал аутентичность «Слова…»? Тут читателя ожидает новый финт, и мы вынуждены снова процитировать: «Даже если каким-то чудом обнаружится, что сам Пушкин под своим исследованием поставил дату “Декабрь 1836 Москва”, это еще не значит, что дело обстоит именно так. Неверно указанное место написания “Москва” вместо “С. Петербург” будет скорее всего означать, что фактическая дата окончания работы над “Песней” как раз относится к сентябрю 1832, когда Пушкин прекратил дальнейшие изыскания по “Слову” именно в Москве» (с. 191).

Понять, что здесь написано, трудно: Пушкин ведь в своем незаконченном автографе даты не поставил, а если БЫ поставил, то это ничего не значило БЫ, потому что он БЫ написал «Москва», а в Москве он был в 1832 г. Поэтому из слов, которые никогда не были написаны, следует (внимание!): «Пушкин прекратил дальнейшие изыскания по “Слову” в 1832 году». За такой логикой следить трудновато, можно только вместе с остроумным дядей Пушкина, Василием Львовичем, воскликнуть: «К черту ум и вкус! Пишите в добрый час!» Детектив, однако, продолжается.

Каченовскому будто бы было известно имя загадочного автора. Кому-то из своих учеников он его назвал. Но кому? Все присутствовавшие на диспуте и писавшие о нем никакого имени не упоминают. Следовательно... нужно искать того, кому открыл Каченовский заветную тайну.

«Остается К.Д. Кавелин», — пишет наш автор (с. 172), Он, правда, по малолетству (родился в 1818 г.) не присутствовал при споре, но позднее слушал лекции профессора, следовательно... именно ему Каченовский назвал заветное имя, и Кавелин должен был рассказать об этом в своих воспоминаниях. Логика, конечно, странная, но у нашего автора, как и у незабвенного Александра Ивановича Хлестакова, «легкость в мыслях необыкновенная», и мы неоднократно будем иметь возможность в этом убедиться.

Воспоминаний Кавелина, насколько известно, в виде отдельной книги в природе не существует. И тут на сцене появляется Профессор N. Имени его автор не называет, хотя профессор, по его словам, уже умер. Почему? Осмелимся с большой долей вероятности предположить, что профессор является плодом воображения нашего автора, как и многое другое в этом сочинении.

Однако по порядку. Профессор N, будучи медиком, увлекался пушкинистикой и «словистикой». Он был уверен, что Кавелин написал мемуары и там, со слов Каченовского, назвал имя таинственного автора. Но мемуаров ему не показали. Процитируем рассказ о коварных научных сотрудниках рукописного отдела Института русской литературы, которые злодейски скрывают от народа записки К.Д. Кавелина, проливающие свет на тайны отечественной культуры: «На несколько запросов в ИРЛИ (Пушкинский дом) он (Профессор N. — М.А.) получал неизменный канцелярский ответ, что таковой документ в природе не существует (что, очевидно, соответствует истине, если подобный запрос когда-нибудь делался и сам профессор существовал. — М.А.). И вот однажды, уже будучи в почтенном возрасте и профессорском звании, когда N приехал в Санкт-Петербург, чтобы лично пообщаться с архивными работниками ПД, он случайно встретился со своим старым знакомым еще со студенческих лет — ныне работни ком ИРЛИ. Вечером тот заглянул в гостиницу и за рюмкой чая поведал ему, что он в курсе дела, и под большим секретом рассказал гостю, что давно приготовил копию этого документа и лишь ждал случая, чтобы передать его своему старому приятелю. Передал бумагу с одним условием, что ни сам документ, ни сведения из него, которые были тогда якобы предметом конфиденциальности (почему? — М.А.), не подлежат огласке, по крайней мере до тех пор, пока он работает в ИРЛИ» (с. 187).

Я много часов провел в рукописном отделе Пушкинского Дома, хорошо знаю его сотрудников и абсолютно убежден, что никто не мог «засекретить» вполне нейтральный документ середины позапрошлого столетия и запретить его выдачу.

Мемуары Кавелина, естественно, не нашлись (копия не обнаружилась, что-то невнятное будто бы рассказал профессор А. Костину накануне смерти). Однако наш автор знает, что в них Кавелин рассказывал: «…перейдя на более спокойный тон, профессор Каченовский как бы мимоходом отметил, что он давно уже “вычислил” автора “Слова”, который жил и творил в том же веке, когда родился Пушкин. И еще якобы глубоко уважаемый им оппонент в своих сочинениях не единожды упоминал имя этого поэта, а также в эпиграммах на него (Каченовского)» (с. 189).

Детектив все еще продолжается, хотя мы и приближаемся потихоньку к заветному имени.

В 2004 г. появилась книга А.А. Зализняка «“Слово о Полку Игореве”: взгляд лингвиста». Известный исследователь изучает «Слово…» только с точки зрения лингвистики, не принимая во внимание ни историко-культурных, ни литературных аспектов. Он рассматривает такие параметры языка «Слова…», как двойственное число, энклитики (безударные слова, стоящие после ударных и при мыкающие к нему фонетически: не лепо ли, начатиже ся. Процентное соотношение этого явления в каждом языке называется законом Ваккернагеля) и пр., и сравнивает их с другими текстами древнерусского языка. Вывод ученого однозначен. Если «Слово…» является подделкой ХVIII в., то автор (Зализняк называет его Анонимом) должен был бы быть гениальным лингвистом, опередившим свое время на два века. Он должен был проделать колоссальную работу по изучению древнерусских текстов, большинство которых было опубликовано гораздо позднее. Непонятно, с какой целью он проделал всю эту титаническую работу, скрыв при этом свое имя: «Желающие верить в то, что где-то в глубочайшей тайне существуют научные гении, в немыслимое число раз превосходящие известных нам людей, опередившие в своих научных открытиях все остальное человечество на век или на два и при этом пожелавшие вечной абсолютной безвестности для себя и для всех своих открытий, могут продолжать верить в свою романтическую идею. Опровергнуть эту идею с математической непреложностью невозможно: вероятность того, что она верна, не равна строгому нулю, она всего лишь исчезающе мала. Но несомненно следует расстаться с версией о том, что “Слово о полку Игореве” могло быть подделано в ХVIII веке кем-то из обыкновенных людей, не обладающих этими сверхчеловеческими свойствами»[10].

Такой «желающий верить» романтик нашелся. А. Костин внимательно прочел книгу Зализняка и увидел, что ученый «не исключает появления такого гения», пускай «с исчезающе малой долей вероятности» (с. 253). Следовательно... нужно искать такого человека. И Костин тут же нашел именно такого гения. Им оказался... Василий Кириллович Тредиаковский (1703—1769)!

Кто бы спорил, что Тредиаковский действительно гениальный филолог. Из этой очевидной истины следует, что... именно он и написал «Слово о полку Игореве»[11]. Понятно, что голова у читателя от этой «легкости в мыслях» начинает слегка кружиться и у него возникает масса резонных вопросов: как мог Тредиаковский ознакомиться с летописями и «Задонщиной» за много лет до опубликования этих текстов, зачем задумал эту странную стилизацию под древнерусский язык, когда он написал ее, зачем скрыл свое имя, как текст «Слова…» оказался у Иоиля, и т.д. и т.п.

Чтобы ответить на эти вопросы, многое нужно придумать, и Костин лихо сочиняет новый роман, на этот раз из жизни В.К. Тредиаковского. Оказывается, Иоиль познакомился с Тредиаковским в 1758 г., когда приехал в Петербург и начал преподавать в Сухопутном шляхетском корпусе. В общем, в таком предположении нет ничего невозможного: интеллигентов-разночинцев было не так много в то время даже в столице. Однако на этом никак не доказанном предположении автор и основывает свой роман о последних годах жизни Тредиаковского и дальнейших странствиях его рукописи.

Тредиаковский и Иоиль якобы подружились. Иоиль материально поддерживал Тредиаковского, а в 1765 г., когда стал архимандритом Черниговского монастыря, «пригласил его в монастырь в качестве послушника» (а возможно, и совершившего монашеский постриг). Там Тредиаковский «приступил к главному делу своей жизни . Все силы и разум свой он положил на алтарь своего последнего труда» (с. 402—403, 404).

Тредиаковский написал этот свой труд в преддверии первой Русско-турецкой войны (1768—1774), которая должна была вернуть России ее исконные земли, некогда завоеванные Петром, а потом утраченные в результате позорного Прутского похода (1711).

Этот поход Петра напомнил Тредиаковскому о неудачном походе Игоря, который, согласно историческому роману, придуманному Костиным в первой главе его книги, должен был вместе с Кончаком завоевать для России Тьмутаракань (причерноморские земли). Наконец-то мы поняли, зачем нужна была Костину та историческая фантазия. Теперь эти давние мечты должны воплотиться в жизнь, и Тредиаковский «старыми словесы» призывает новых русских властителей отомстить за поражения и завоевать наконец Причерноморье. (Заметим, что вдохновенный рассказ Костина удивительно коррелирует с современными идеями о «Новороссии»: наш автор торопится подчеркнуть свою преданность властям предержащим.) Однако свой труд Тредиаковский закончить не успел, сочиняет далее Костин, и рукопись осталась в руках Иоиля, который пообещал «умирающему завершить его работу и опубликовать по мере готовности» (с. 405).

Далее сочинитель смело растекается «мыслью по древу» и устремляется к новым открытиям, как «шизый орел под облакы». Итак, Иоиль стал соавтором «слова» и, очевидно, сумел проявить те же гениальные способности к воспроизводству древнего языка, что и его умирающий друг. Как известно, затем рукопись оказалась у Мусина-Пушкина, который тоже приложил руку к созданию памятника. Таким образом, появился третий гений-лингвист, сама возможность появления которого, с математической точки зрения, исчезающе мала. Авторов стало ТРОЕ.

Отсюда (внимание!) и произошло появление в «Слове…» трижды упоминаемого имени Троян, над объяснением которого трудились и трудятся поколения исследователей. «Троян — коллективный автор “Слова о полку Игореве”», — уверенно возглашает автор (с. 407).

Роман еще не окончен. Иоиль, оказывается, написал завещание, в котором требовал выполнения двух условий:

Издать текст после его смерти, чтобы «не видеть своими глазами плод греха своего перед автором “Слова о полку Игореве”» (с. 414). Хотя какой же это грех — завершить работу друга?

Издать текст Тредиаковского (видимо, без дополнений, сделанных оставшимися двумя «троянами») с подробным рассказом обо всех событиях, связанных с публикацией шедевра, через сто лет. Этот рассказ написал сам Иоиль.

Первое условие Мусин-Пушкин выполнил: издал текст (1800) сразу после смерти Иоиля (1798). Что касается второго, то он, храня как зеницу ока эти драгоценные документы в запечатанном конверте, «продумывал “эстафету” доставки тайны» к 1890-м гг. (с. 414—415). Далее идет перечень держателей этой «эстафеты», людей, которым Мусин-Пушкин передал (а они друг другу) свой «опечатанный пакет с документами»: М.Т. Каченовский, А.С. Пушкин, К.Д. Кавелин, Д.А. Корсаков (племянник Кавелина). Кстати, дело ведь идет к концу века: скоро можно будет вскрыть «пакет». Но тут произошло новое недоразумение: умирая в 1885 г., Кавелин передал заветный пакет племяннику и «заплетающимся языком начал говорить об условиях его хранения и сроках вскрытия. Из последних слов умирающего Дмитрий Александрович [Корсаков] уловил только “через сто лет после смерти...”, последние слова... “Иоиля Быковского”, произнесенные буквально по слогам и шепотом, Корсаков не расслышал. Он понял, что пакет должен быть вскрытым через сто лет после смерти самого Кавелина...» (с. 420), т.е. в 1985 г. Так мы переехали уже в конец ХХ в. Эстафета передачи таинственного пакета набирает темпы.

Корсаков передал пакет журналисту А.И. Гессену, а тот, не надеясь дожить до 1985 г., готовился передать драгоценные документы своему родственнику, известному пушкинисту С.Я. Гессену. Однако не успел: С.Я. Гессен погиб, попав под автомобиль.

Убийство организовали чекисты, потому что Гессен и его друг Л.Б. Модзалевский обнаружили, что Л.Д. Троцкий является потомком А.С. Пушкина!!! Уф!

Тут нам приходится остановиться, передохнуть и для оценки научных построений автора обратиться к помощи Николая Васильевича Гоголя, который очень хорошо изобразил последовательность и логику подобных размышлений: «...мысли его перенеслись незаметно к другим предметам и, наконец, занеслись бог знает куда как бы хорошо было жить с другом на берегу какой-нибудь реки, потом через эту реку начал строиться у него мост, потом огромнейший дом с таким высоким бельведером, что можно оттуда видеть даже Москву и там пить вечером чай на открытом воздухе и рассуждать о каких-нибудь приятных предметах. и далее, наконец, бог знает что такое, чего уже он и сам никак не мог разобрать».

На этом можно завершить рассказ о рецензируемой книге. В конце концов, пусть пишут люди о литературе, и какие бы нелепицы ни писали, все же привлекают внимание немногих читающих людей к отечественной культуре. Правда, стремление автора поскорее угодить властям предержащим, неуважение к профессионализму заставляют все-таки пожелать, чтобы подобные сочинения как можно реже появлялись на прилавках книжных магазинов.

[1] См., например, аннотацию к кн.: Барков Альфред. Прогулки с Евгением Онегиным. М.: Алгоритм, 2014. Там автор назван «одним из видных представителей неопушкинистов нашего времени (Лацис, Дружников, Петраков, Казаровецкий и др.)».

[2] См.: Костин А. Тайна болезни и смерти Пушкина. М.: Алгоритм, 2012; Лацис А. Почему плакал Пушкин. М.: Алгоритм, 2013; Он же. Верните лошадь: Пушкиноведческий детектив. М.: Московские учебники и картография, 2003; Пушкин А. Конек-Горбунок: Русская сказка / Вступ. ст. и подгот. текста В. Казаровецкого. М.: Праксис, 2009; Удовик В.А. Воронцов. М.: Мол. гвардия, 2004; Он же. Пушкин и чета Воронцовых. СПб.: Изд. Дмитрий Буланин, 2007.

[3] Подробный рассказ о скептическом отношении к подлинности «Слова…» начиная с конца ХVIII в. см.: Зимин А.А. Слово о полку Игореве. СПб.: Изд. Дмитрий Буланин, 2006. С. 386—431.

[4] См.: История спора о подлинности «Слова о полку Игореве». Материалы дискуссии 1960-х годов. СПб.: Пушкинский дом, 2010.

[5] На с. 219 автор рецензируемого сочинения пишет: «Как мы показали в 1-й главе поход князя Игоря был всего лишь эпизодом грандиозного плана великого киевского князя Святослава по завоеванию Приазовья». Так беллетристический вымысел становится научным доказательством.

[6] Комментарий к материалам для биографии А.С. Пушкина. М.: Книга, 1985. С. 164.

[7] Об этом остроумно писал Ю.М. Лотман, называя подобные сочинения «детективным литературоведением» и отмечая, что подобный жанр требует «наличия тупоумных специалистов» (Лотман Ю.М. О дуэли Пушкина без «тайн» и «загадок» // Лотман Ю.М. Пушкин. СПб.: Искусство—СПБ, 1995. С. 375—378).

[8] Правда, современники действительно приписывали этот отзыв Каченовскому. Автор был установлен в 1952 г. См.: Пушкин в современной критике. 1820—1827. СПб., 1996. С. 196.

[9] К третьему тому более солидной научной работы того же автора «Летопись жизни и творчества Александра Пушкина» (Т. 3. М.: Слово, 1999) А. Костин почему-то не обратился. Справедливости ради следует сказать, что и там об этих днях сообщаются столь же скудные сведения — других в нашем распоряжении нет.

[10] Зализняк А.А.«Слово о полку Игореве»: взгляд лингвиста. М.: Языки славянской культуры, 2004. С. 179.

[11] Справедливости ради следует сказать, что Костин не первым назвал Тредиаковского автором «Слова…». Это сделали В.М. Богданов и Н.В. Носов в упоминавшейся выше книге. Правда, эти авторы совсем не утруждают себя сложными разысканиями, а с помощью какой-то цифровой абракадабры просто констатируют, что «Слово…» написал В.К. Тредиаковский.

magazines.russ.ru


Смотрите также

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>