Кто написал мороз красный нос


«Мороз, Красный Нос», анализ поэмы Некрасова

Крестьянская тема красной нитью проходит через все творчество Николая Алексеевича Некрасова. Жизнь простого народа, его быт, радости и несчастья, тяжелая работа и короткие мгновения отдыха были хорошо известны русскому гуманисту. Не отошел Некрасов от своих литературных предпочтений и в поэме «Мороз, Красный Нос», которую написал в 1863 году и посвятил любимой сестре Анне.

Шестидесятые годы XIX века – сложный период в истории Российского государства. Обстановка в стране оказала свое влияние и на литературную жизнь. Революционное движение пошло на спад, в рядах демократов преобладали скепсис и уныние, вера в народные силы и крестьянский бунтарский дух серьезно пошатнулась, русская интеллигенция испытывала растерянность и мощное давление реакционных сил.

Скорее всего, эти обстоятельства и подвигли Николая Алексеевича к созданию поэмы, в которой были показаны лучшие черты людей из народа и четко обозначен огромный нравственный потенциал русской женщины.

Структура произведения «Мороз, Красный Нос» предельно проста, как и жизнь крестьянской семьи. В первой части поэмы Некрасов в деталях описывает похороны Прокла и горе его родственников в связи с потерей кормильца. Вторая часть поэмы полностью посвящена жене Прокла Дарье, которая и является главной героиней произведения.

Николай Алексеевич глубоко и детально изучил крестьянский быт, что особенно ярко продемонстрировал в первой части поэмы. Вечер накануне похорон Прокла и скорбная крестьянская процессия утром следующего дня отчетливо предстают перед глазами читателя. Становится понятно, что так приходилось хоронить многих крестьян. Особенно было тяжело проводить похороны зимой, что хорошо видно на примере отца Прокла. Убитый горем старик вынужден с огромным трудом копать в мерзлом грунте могилу для любимого сына.

Но в целом все персонажи поэмы, включая покойного Прокла, выписаны Некрасовым сдержанно, без особых эмоций. Они не должны были затмить образ главной героини произведения – «величавой славянки» Дарьи. Для этой женщины писатель не пожалел ни красок, ни сравнений, ни восторгов.

Во внешнем облике крестьянки воплотились представления народа о настоящей красавице, ее удивительно правильных чертах лица и крепком здоровом теле. Но героиня поэмы обладает также огромным душевным потенциалом. Верность, трудолюбие, стойкость, любовь к своей семье и готовность жертвовать ради здоровья и счастья родных – естественные и неотъемлемые качества Дарьи. Достаточно вспомнить, что эта женщина темной морозной ночью пошла за десять верст в монастырь, чтобы на последние средства выпросить у монашек чудотворную икону для спасения мужа.

Даже в самых сложных жизненных ситуациях Дарья не теряет надежду изменить жизнь к лучшему, сопротивляется невзгодам до последних сил. Но силы эти, к сожалению, не беспредельны. Поэтому судьба героини предопределена заранее, она очень типична для русских крестьянок девятнадцатого века: замужество, рождение и воспитание многочисленных детей, работа в поле и по дому, самый тяжелый и черный труд.

Три тяжкие доли имела судьба,И первая доля: с рабом повенчаться,Вторая – быть матерью сына раба,

А третья – до гроба рабу покоряться.

Дарье повезло лишь в том, что она избежала обязанности «до гроба рабу покоряться». Отношения с мужем Проклом сложились на удивление счастливо. Супруг любил Дарью сдержанно и немного сурово, что характерно для большинства крестьянских семей того времени. В тяжелой работе Дарья всегда была не только помощницей, а и верным другом, опорой, на которой держалась вся родня. В семье росли сын и дочка, а весной Дарья должна была родить третьего ребенка. Супруги мечтали о том, как красиво будут женить старшего сына.

Тяжелый труд и многие жизненные неурядицы переносить было легче, когда в семье царили искренние чувства и взаимопонимание. Дарья свято верила, что трудолюбие – залог счастливой жизни. Но тяжелая болезнь, которая настигла Прокла, унесла его в могилу. Похоронив любимого мужа, женщина не пала духом и не сломалась. Она взвалила на себя гораздо больше тяжелой работы, чем раньше. Проводив Прокла в последний путь, Дарья хотела приголубить осиротевших детей, но нужно было ехать в лес за дровами, чтобы ребята не замерзли в холодной избе.

Кульминацией поэмы является ее вторая часть, в которой погибает сама героиня. Здесь Некрасов больше места уделяет воспоминаниям Дарьи о прошлой жизни с любимым мужем, ее душевным переживаниям. Явь, сны и видения героини переплетаются и сливаются в одно целое. Лишь заехав в лес и оставшись наедине с собой, Дарья дала волю своим чувствам. Она звала мужа, голосила, говорила с ним, словно Прокл был жив. Женщина вспомнила летний сон и поняла, что он был вещим. Во сне Дарья оказалась среди огромного поля ржи. Сколько не звала она мужа на помощь, Прокл не пришел, как и сейчас.

Но Дарья не сдавалась. Она нарубила полную повозку дров и уже собралась уходить, как столкнулась с силой мистической – Морозом-воеводой. Хозяин зимы предлагал ей невиданные дары, свое царство, дворец, а также прекращение страданий, забвение, небытие и спокойствие. Но Дарья, замерзая до потери сознания, огромным усилием воли воскрешала воспоминания о прожитой жизни. Какой бы тяжкой она не была, но все же очень дорогой для женщины. В последнем жизненном бою Дарья не утратила силы духа, она проиграла битву со стужей с достоинством русской женщины. С той же покорностью, с которой крестьянка переносила все житейские удары, она вела свой последний диалог с Морозом–воеводой.

Вспоминая прожитую жизнь, Дарья пеклась не о себе, а о любимых детях, которых оставила в доме соседки. Полная отдача и самопожертвование ради родных – еще одна важная черта русской крестьянки. В образе Дарьи автор поэмы в полной мере раскрыл потенциал славянской женщины. Эта внутренняя и внешняя красота главной героини является идеей поэмы «Мороз, Красный Нос». Торжественный гимн простой русской женщине Некрасов исполнил блестяще.

  • Образ Дарьи в поэме Некрасова «Мороз, Красный Нос»
  • Образ Мороза в поэме Некрасова «Мороз, Красный Нос»
  • «Мороз, Красный Нос», краткое содержание по частям поэмы Некрасова
  • «Душно! Без счастья и воли…», анализ стихотворения Некрасова
  • «Прощанье», анализ стихотворения Некрасова
  • «Надрывается сердце от муки», анализ стихотворения Некрасова
  • «Прости», анализ стихотворения Некрасова
  • «Зелёный шум», анализ стихотворения Некрасова
  • «Несжатая полоса», анализ стихотворения Некрасова
  • «Забытая деревня», анализ стихотворения Некрасова
  • Образы помещиков в поэме Некрасова «Кому на Руси жить хорошо»
  • Образ Савелия в поэме Некрасова «Кому на Руси жить хорошо»
  • «Саша», краткое содержание поэмы Некрасова
  • «Памяти Добролюбова», анализ стихотворения Некрасова
  • Образ Гриши Добросклонова в поэме Некрасова «Кому на Руси жить хорошо»

По произведению: «Мороз Красный Нос»

По писателю: Некрасов Николай

goldlit.ru

Мороз, красный нос

Посвящаю моей сестре

Анне Алексеевне.

Ты опять упрекнула меня, Что я с музой моей раздружился, Что заботам текущего дня И забавам его подчинился. Для житейских расчетов и чар Не расстался б я с музой моею, Но бог весть, не погас ли тот дар, Что, бывало, дружил меня с нею? Но не брат еще людям поэт, И тернист его путь, и непрочен, Я умел не бояться клевет, Не был ими я сам озабочен; Но я знал, чье во мраке ночном Надрывалося сердце с печали, И на чью они грудь упадали свинцом, И кому они жизнь отравляли. И пускай они мимо прошли, Надо мною ходившие грозы, Знаю я, чьи молитвы и слезы Роковую стрелу отвели… Да и время ушло, – я устал… Пусть я не был бойцом без упрека, Но я силы в себе сознавал, Я во многое верил глубоко, А теперь – мне пора умирать… Не затем же пускаться в дорогу, Чтобы в любящем сердце опять

Пробудить роковую тревогу…

Присмиревшую музу мою Я и сам неохотно ласкаю… Я последнюю песню пою Для тебя – и тебе посвящаю. Но не будет она веселей, Будет много печальнее прежней, Потому что на сердце темней

И в грядущем еще безнадежней…

Буря воет в саду, буря ломится в дом, Я боюсь, чтоб она не сломила Старый дуб, что посажен отцом, И ту иву, что мать посадила, Эту иву, которую ты С нашей участью странно связала, На которой поблекли листы

В ночь, как бедная мать умирала…

И дрожит и пестреет окно… Чу! как крупные градины скачут! Милый друг, поняла ты давно – Здесь одни только камни не плачут…

Часть первая. Смерть крестьянина

I

Савраска увяз в половине сугроба,– Две пары промерзлых лаптей Да угол рогожей покрытого гроба

Торчат из убогих дровней.

Старуха, в больших рукавицах, Савраску сошла понукать. Сосульки у ней на ресницах,

С морозу – должно полагать.

II

Привычная дума поэта Вперед забежать ей спешит: Как саваном, снегом одета,

Избушка в деревне стоит,

В избушке – теленок в подклети, Мертвец на скамье у окна; Шумят его глупые дети,

Тихонько рыдает жена.

Сшивая проворной иголкой На саван куски полотна, Как дождь, зарядивший надолго,

Негромко рыдает она.

III

Три тяжкие доли имела судьба, И первая доля: с рабом повенчаться, Вторая – быть матерью сына раба, А третья – до гроба рабу покоряться,   И все эти грозные доли легли

  На женщину русской земли.

Века протекали – все к счастью стремилось, Все в мире по нескольку раз изменилось, Одну только бог изменить забывал   Суровую долю крестьянки. И все мы согласны, что тип измельчал

  Красивой и мощной славянки.

  Случайная жертва судьбы!   Ты глухо, незримо страдала,   Ты свету кровавой борьбы

  И жалоб своих не вверяла,–

Но мне ты их скажешь, мой друг! Ты с детства со мною знакома. Ты вся – воплощенный испуг, Ты вся – вековая истома!   Тот сердца в груди не носил,

  Кто слез над тобою не лил!

IV

Однако же речь о крестьянке Затеяли мы, чтоб сказать, Что тип величавой славянки

Возможно и ныне сыскать.

Есть женщины в русских селеньях С спокойною важностью лиц, С красивою силой в движеньях,

С походкой, со взглядом цариц,–

Их разве слепой не заметит, А зрячий о них говорит: «Пройдет – словно солнце осветит!

Посмотрит – рублем подарит!»

Идут они той же дорогой, Какой весь народ наш идет, Но грязь обстановки убогой

К ним словно не липнет. Цветет

Красавица, миру на диво, Румяна, стройна, высока, Во всякой одежде красива,

Ко всякой работе ловка.

И голод и холод выносит, Всегда терпелива, ровна… Я видывал, как она косит:

Что взмах – то готова копна!

Платок у ней на ухо сбился, Того гляди косы падут. Какой-то парнек изловчился

И кверху подбросил их, шут!

Тяжелые русые косы Упали на смуглую грудь, Покрыли ей ноженьки босы,

Мешают крестьянке взглянуть.

Она отвела их руками, На парня сердито глядит. Лицо величаво, как в раме,

Смущеньем и гневом горит…

По будням не любит безделья. Зато вам ее не узнать, Как сгонит улыбка веселья

С лица трудовую печать.

Такого сердечного смеха, И песни, и пляски такой За деньги не купишь. «Утеха!»

Твердят мужики меж собой.

В игре ее конный не словит, В беде – не сробеет, – спасет; Коня на скаку остановит,

В горящую избу войдет!

Красивые, ровные зубы, Что крупные перлы, у ней, Но строго румяные губы

Хранят их красу от людей –

Она улыбается редко… Ей некогда лясы точить, У ней не решится соседка

Ухвата, горшка попросить;

Не жалок ей нищий убогий – Вольно ж без работы гулять! Лежит на ней дельности строгой

И внутренней силы печать.

В ней ясно и крепко сознанье, Что все их спасенье в труде, И труд ей несет воздаянье:

Семейство не бьется в нужде,

Всегда у них теплая хата, Хлеб выпечен, вкусен квасок, Здоровы и сыты ребята,

На праздник есть лишний кусок.

Идет эта баба к обедне Пред всею семьей впереди: Сидит, как на стуле, двухлетний

Ребенок у ней на груди,

Рядком шестилетнего сына Нарядная матка ведет… И по сердцу эта картина

Всем любящим русский народ!

V

И ты красотою дивила, Была и ловка, и сильна, Но горе тебя иссушило,

Уснувшего Прокла жена!

Горда ты – ты плакать не хочешь, Крепишься, но холст гробовой Слезами невольно ты мочишь,

Сшивая проворной иглой.

Слеза за слезой упадает На быстрые руки твои. Так колос беззвучно роняет

Созревшие зерна свои…

VI

В селе, за четыре версты, У церкви, где ветер шатает Подбитые бурей кресты,

Местечко старик выбирает;

Устал он, работа трудна, Тут тоже сноровка нужна –

Чтоб крест было видно с дороги, Чтоб солнце играло кругом. В снегу до колен его ноги,

В руках его заступ и лом,

Вся в инее шапка большая, Усы, борода в серебре. Недвижно стоит, размышляя,

Старик на высоком бугре.

Решился. Крестом обозначил, Где будет могилу копать, Крестом осенился и начал

Лопатою снег разгребать.

Иные приемы тут были, Кладбище не то, что поля: Из снегу кресты выходили,

Крестами ложилась земля.

Согнув свою старую спину, Он долго, прилежно копал, И желтую мерзлую глину

Тотчас же снежок застилал.

Ворона к нему подлетела, Потыкала носом, прошлась: Земля как железо звенела –

Ворона ни с чем убралась…

Могила на славу готова,– «Не мне б эту яму копать! (У старого вырвалось слово.)

Не Проклу бы в ней почивать,

Не Проклу!..» Старик оступился, Из рук его выскользнул лом И в белую яму скатился,

Старик его вынул с трудом.

Пошел… по дороге шагает… Нет солнца, луна не взошла… Как будто весь мир умирает:

Затишье, снежок, полумгла…

VII

В овраге, у речки Желтухи, Старик свою бабу нагнал И тихо спросил у старухи:

«Хорош ли гробок-то попал?»

Уста ее чуть прошептали В ответ старику: «Ничего». Потом они оба молчали, И дровни так тихо бежали,

Как будто боялись чего…

Деревня еще не открылась, А близко – мелькает огонь. Старуха крестом осенилась,

Шарахнулся в сторону конь,–

Без шапки, с ногами босыми, С большим заостренным колом, Внезапно предстал перед ними

Старинный знакомец Пахом.

Прикрыты рубахою женской, Звенели вериги на нем; Постукал дурак деревенский

В морозную землю колом,

Потом помычал сердобольно, Вздохнул и сказал: «Не беда! На вас он работал довольно,

И ваша пришла череда!

Мать сыну-то гроб покупала, Отец ему яму копал, Жена ему саван сшивала –

Всем разом работу вам дал!..»

Опять помычал – и без цели В пространство дурак побежал. Вериги уныло звенели, И голые икры блестели,

И посох по снегу черкал.

VIII

У дома оставили крышу, К соседке свели ночевать Зазябнувших Машу и Гришу

И стали сынка обряжать.

Медлительно, важно, сурово Печальное дело велось: Не сказано лишнего слова,

Наружу не выдано слез.

Уснул, потрудившийся в поте! Уснул, поработав земле! Лежит, непричастный заботе,

На белом сосновом столе,

Лежит неподвижный, суровый, С горящей свечой в головах, В широкой рубахе холщовой

И в липовых новых лаптях.

Большие, с мозолями руки, Подъявшие много труда, Красивое, чуждое муки

Лицо – и до рук борода…

IX

Пока мертвеца обряжали, Не выдали словом тоски И только глядеть избегали

Друг другу в глаза бедняки.

Но вот уже кончено дело, Нет нужды бороться с тоской, И что на душе накипело,

Из уст полилося рекой.

Не ветер гудит по ковыли, Не свадебный поезд гремит,– Родные по Прокле завыли,

По Прокле семья голосит:

«Голубчик ты наш сизокрылый! Куда ты от нас улетел? Пригожеством, ростом и силой

Ты ровни в селе не имел,

Родителям был ты советник, Работничек в поле ты был, Гостям хлебосол и приветник,

Жену и детей ты любил…

Что ж мало гулял ты по свету? За что нас покинул, родной? Одумал ты думушку эту,

Одумал с сырою землей,–

Одумал – а нам оставаться Велел во миру; сиротам, Не свежей водой умываться,

Слезами горючими нам!

Старуха помрет со кручины, Не жить и отцу твоему, Береза в лесу без вершины –

Хозяйка без мужа в дому.

Ее не жалеешь ты, бедной, Детей не жалеешь… Вставай! С полоски своей заповедной

По лету сберешь урожай!

Сплесни, ненаглядный, руками, Сокольим глазком посмотри, Тряхни шелко́выми кудрями,

Саха́рны уста раствори!

На радости мы бы сварили И меду, и браги хмельной, За стол бы тебя посадили –

Покушай, желанный, родной!

А сами напротив бы стали – Кормилец, надёжа семьи!– Очей бы с тебя не спускали,

Ловили бы речи твои…»

X

На эти рыданья и стоны Соседи валили гурьбой: Свечу положив у иконы, Творили земные поклоны

И шли молчаливо домой.

На смену входили другие. Но вот уж толпа разбрелась, Поужинать сели родные –

Капуста да с хлебушком квас.

Старик бесполезной кручине Собой овладеть не давал: Подладившись ближе к лучине,

Он лапоть худой ковырял.

Протяжно и громко вздыхая, Старуха на печку легла, А Дарья, вдова молодая,

Проведать ребяток пошла.

Всю ноченьку, стоя у свечки, Читал над усопшим дьячок, И вторил ему из-за печки

Пронзительным свистом сверчок.

XI

Сурово метелица выла И снегом кидала в окно, Невесело солнце всходило: В то утро свидетелем было

Печальной картины оно.

Савраска, запряженный в сани, Понуро стоял у ворот; Без лишних речей, без рыданий

Покойника вынес народ.

– Ну, трогай, саврасушка! трогай! Натягивай крепче гужи! Служил ты хозяину много,

В последний разок послужи!..

В торговом селе Чистополье Купил он тебя сосунком, Взрастил он тебя на приволье,

И вышел ты добрым конем.

С хозяином дружно старался, На зимушку хлеб запасал, Во стаде ребенку давался, Травой да мякиной питался,

А тело изрядно держал.

Когда же работы кончались И сковывал землю мороз, С хозяином вы отправлялись

С домашнего корма в извоз.

Немало и тут доставалось – Возил ты тяжелую кладь, В жестокую бурю случалось,

Измучась, дорогу терять.

Видна на боках твоих впалых Кнута не одна полоса, Зато на дворах постоялых

Покушал ты вволю овса.

Слыхал ты в январские ночи Метели пронзительный вой И волчьи горящие очи

Видал на опушке лесной,

Продрогнешь, натерпишься страху, А там – и опять ничего! Да, видно, хозяин дал маху –

Зима доконала его!..

XII

Случилось в глубоком сугробе Полсуток ему простоять, Потом то в жару, то в ознобе

Три дня за подводой шагать:

Покойник на срок торопился До места доставить товар. Доставил, домой воротился –

Нет голосу, в теле пожар!

Старуха его окатила Водой с девяти веретен И в жаркую баню сводила,

Да нет – не поправился он!

Тогда ворожеек созвали – И поят, и шепчут, и трут – Все худо! Его продевали

Три раза сквозь потный хомут,

Спускали родимого в пролубь, Под куричий клали насест… Всему покорялся, как голубь,–

А плохо – не пьет и не ест!

Еще положить под медведя, Чтоб тот ему кости размял, Ходебщик сергачевский Федя –

Случившийся тут – предлагал.

Но Дарья, хозяйка больного, Прогнала советчика прочь; Испробовать средства иного

Задумала баба: и в ночь

Пошла в монастырь отдаленный (Верстах в десяти от села), Где в некой иконе явленной

Целебная сила была.

Пошла, воротилась с иконой – Больной уж безгласен лежал, Одетый как в гроб, причащенный.

Увидел жену, простонал

И умер…

XIII

      …Саврасушка, трогай, Натягивай крепче гужи! Служил ты хозяину много,

В последний разок послужи!

Чу! два похоронных удара! Попы ожидают – иди!.. Убитая, скорбная пара,

Шли мать и отец впереди.

Ребята с покойником оба Сидели, не смея рыдать, И, правя савраской, у гроба

С вожжами их бедная мать

Шагала… Глаза ее впали, И был не белей ее щек Надетый на ней в знак печали

Из белой холстины платок.

За Дарьей – соседей, соседок Плелась негустая толпа, Толкуя, что Прокловых деток

Теперь незавидна судьба,

Что Дарье работы прибудет, Что ждут ее черные дни. «Жалеть ее некому будет»,–

Согласно решили они…

XIV

Как водится, в яму спустили, Засыпали Прокла землей; Поплакали, громко повыли, Семью пожалели, почтили

Покойника щедрой хвалой.

Сам староста, Сидор Иваныч, Вполголоса бабам подвыл И «мир тебе, Прокл Севастьяныч!–

Сказал, – благодушен ты был,

Жил честно, а главное: в сроки, Уж как тебя бог выручал, Платил господину оброки

И подать царю представлял!»

Истратив запас красноречья, Почтенный мужик покряхтел: «Да, вот она жизнь человечья!» –

Прибавил – и шапку надел.

«Свалился… а то-то был в силе!.. Свалимся… не минуть и нам!..» Еще покрестились могиле

И с богом пошли по домам.

Высокий, седой, сухопарый, Без шапки, недвижно-немой, Как памятник, дедушка старый

Стоял на могиле родной!

Потом старина бородатый Задвигался тихо по ней, Ровняя землицу лопатой

Под вопли старухи своей.

Когда же, оставивши сына, Он с бабой в деревню входил: «Как пьяных, шатает кручина!

Гляди-тко!..» – народ говорил.

XV

А Дарья домой воротилась – Прибраться, детей накормить. Ай-ай! Как изба настудилась!

Торопится печь затопить,

Ан глядь – ни полена дровишек! Задумалась бедная мать: Покинуть ей жаль ребятишек,

Хотелось бы их приласкать,

Да времени нету на ласки, К соседке свела их вдова, И тотчас на том же савраске

Поехала в лес, по дрова…

Часть вторая. Мороз, красный нос

XVI

Морозно. Равнины белеют под снегом,   Чернеется лес впереди, Савраска плетется ни шагом, ни бегом,

  Не встретишь души на пути.

Как тихо! В деревне раздавшийся голос   Как будто у самого уха гудет, О корень древесный запнувшийся полоз

  Стучит и визжит, и за сердце скребет.

Кругом – поглядеть нету мочи,   Равнина в алмазах блестит… У Дарьи слезами наполнились очи –

  Должно быть, их солнце слепит…

XVII

В полях было тихо, но тише В лесу и как будто светлей. Чем дале – деревья всё выше,

А тени длинней и длинней.

Деревья, и солнце, и тени, И мертвый, могильный покой… Но – чу! заунывные пени,

Глухой, сокрушительный вой!

Осилило Дарьюшку горе, И лес безучастно внимал, Как стоны лились на просторе,

И голос рвался и дрожал,

И солнце, кругло и бездушно, Как желтое око совы, Глядело с небес равнодушно

На тяжкие муки вдовы.

И много ли струн оборвалось У бедной крестьянской души, Навеки сокрыто осталось

В лесной нелюдимой глуши.

Великое горе вдовицы И матери малых сирот Подслушали вольные птицы,

Но выдать не смели в народ…

XVIII

Не псарь по дубровушке трубит, Гогочет, сорвиголова,– Наплакавшись, колет и рубит

Дрова молодая вдова.

Срубивши, на дровни бросает – Наполнить бы их поскорей, И вряд ли сама замечает,

Что слезы всё льют из очей:

Иная с ресницы сорвется И на снег с размаху падет – До самой земли доберется,

Глубокую ямку прожжет;

Другую на дерево кинет, На плашку, – и смотришь, она Жемчужиной крупной застынет –

Бела, и кругла, и плотна.

А та на глазу поблистает, Стрелой по щеке побежит, И солнышко в ней поиграет…

Управиться Дарья спешит,

Знай, рубит, – не чувствует стужи, Не слышит, что ноги знобит, И, полная мыслью о муже,

Зовет его, с ним говорит…

XIX

… … Голубчик! красавицу нашу Весной в хороводе опять Подхватят подруженьки Машу

И станут на ручках качать!

    Станут качать,     Кверху бросать,     Маковкой звать,

    Мак отряхать!1

Вся раскраснеется наша Маковым цветиком Маша

С синими глазками, с русой косой!

Ножками бить и смеяться Будет… а мы-то с тобой, Мы на нее любоваться

Будем, желанный ты мой!..

XX

    Умер, не дожил ты веку,     Умер и в землю зарыт!     Любо весной человеку,

    Солнышко ярко горит.

    Солнышко все оживило,     Божьи открылись красы,     Поле сохи запросило,

    Травушки просят косы,

    Рано я, горькая, встала, Дома не ела, с собой не брала,     До ночи пашню пахала,     Ночью я косу клепала,

    Утром косить я пошла…

Крепче вы, ноженьки, стойте! Белые руки, не нойте!

    Надо одной поспевать!

В поле одной-то надсадно, В поле одной неповадно,

    Стану я милого звать!

    Ладно ли пашню вспахала?     Выди, родимый, взгляни!     Сухо ли сено убрала?     Прямо ли стоги сметала?..     Я на граблях отдыхала

    Все сенокосные дни!

Некому бабью работу поправить! Некому бабу на разум наставить.

XXI

Стала скотинушка в лес убираться, Стала рожь-матушка в колос метаться,     Бог нам послал урожай!     Нынче солома по грудь человеку,     Бог нам послал урожай!     Да не продлил тебе веку,–

Хочешь не хочешь, одна поспевай!..

    Овод жужжит и кусает,     Смертная жажда томит,     Солнышко серп нагревает,     Солнышко очи слепит,     Жжет оно голову, плечи,     Ноженьки, рученьки жжет,     Изо ржи, словно из печи,     Тоже теплом обдает,     Спинушка ноет с натуги,     Руки и ноги болят,     Красные, желтые круги     Перед очами стоят…     Жни-дожинай поскорее,     Видишь – зерно потекло…     Вместе бы дело спорее,

    Вместе повадней бы шло…

XXII

    Сон мой был в руку, родная!     Сон перед спасовым днем.     В поле заснула одна я     После полудня, с серпом;     Вижу – меня оступает     Сила – несметная рать,–     Грозно руками махает,     Грозно очами сверкает.     Думала я убежать,     Да не послушались ноги.     Стала просить я помоги,

    Стала я громко кричать.

    Слышу, земля задрожала –     Первая мать прибежала,     Травушки рвутся, шумят –     Детки к родимой спешат.     Шибко без ветру не машет     Мельница в поле крылом:     Братец идет да приляжет,     Свекор плетется шажком.     Все прибрели, прибежали,     Только дружка одного     Очи мои не видали…     Стала я кликать его:     «Видишь, меня оступает     Сила – несметная рать,–     Грозно руками махает,     Грозно очами сверкает:     Что не идешь выручать?..»     Тут я кругом огляделась –     Господи! Что куда делось?     Что это было со мной?     Рати тут нет никакой!     Это не люди лихие,     Не бусурманская рать,     Это колосья ржаные,     Спелым зерном налитые,

    Вышли со мной воевать!

    Машут, шумят; наступают,     Руки, лицо щекотят, Сами солому под серп нагибают –

    Больше стоять не хотят!

    Жать принялась я проворно,     Жну, а на шею мою     Сыплются крупные зерна –

    Словно под градом стою!

    Вытечет, вытечет за ночь     Вся наша матушка-рожь…     Где же ты, Прокл Севастьяныч?

    Что пособлять не идешь?..

Сон мой был в руку, родная! Жать теперь буду одна я.

    Стану без милого жать,     Снопики крепко вязать,

    В снопики слезы ронять!

Слезы мои не жемчужны, Слезы горюшки-вдовы, Что же вы господу нужны,

Чем ему дороги вы?..

XXIII

  Долги вы, зимние ноченьки,   Скучно без милого спать,   Лишь бы не плакали оченьки,

  Стану полотна я ткать.

  Много натку я полотен,   Тонких добротных новин,   Вырастет крепок и плотен,

  Вырастет ласковый сын.

  Будет по нашему месту   Он хоть куда женихом,   Высватать парню невесту

  Сватов надежных пошлем…

Кудри сама расчесала я Грише, Кровь с молоком наш сынок-первенец, Кровь с молоком и невеста… Иди же!

Благослови молодых под венец!..

Этого дня мы, как праздника, ждали, Помнишь, как начал Гришуха ходить, Целую ноченьку мы толковали,   Как его будем женить, Стали на свадьбу копить понемногу…

  Вот – дождались, слава богу!

  Чу, бубенцы говорят!   Поезд вернулся назад,   Выди навстречу проворно – Пава-невеста, соколик-жених!–   Сыпь на них хлебные зерна,

  Хмелем осыпь молодых!..2

XXIV

Стадо у лесу у темного бродит, Лыки в лесу пастушонке дерет, Из лесу серый волчище выходит.

    Чью он овцу унесет?

Черная туча, густая-густая, Прямо над нашей деревней висит, Прыснет из тучи стрела громовая,

    В чей она дом сноровит?

Вести недобрые ходят в народе, Парням недолго гулять на свободе,

    Скоро – рекрутский набор!

Наш-то молодчик в семье одиночка, Всех у нас деток – Гришуха да дочка.     Да голова у нас вор –

    Скажет: мирской приговор!

Сгибнет ни за́ что ни про́ что детина. Встань, заступись за родимого сына!

    Нет! не заступишься ты!.. Белые руки твои опустились, Ясные очи навеки закрылись…

    Горькие мы сироты!..

XXV

Я ль не молила царицу небесную?   Я ли ленива была? Ночью одна по икону чудесную

  Я не сробела – пошла.

Ветер шумит, наметает сугробы.   Месяца нет – хоть бы луч! На́ небо глянешь – какие-то гробы,

  Цепи да гири выходят из туч…

    Я ли о нем не старалась?     Я ли жалела чего?     Я ему молвить боялась,

    Как я любила его!

    Звездочки будут у ночи,     Будет ли нам-то светлей?..

    Заяц спрыгнул из-под ночи,     Заинька, стой! не посмей

    Перебежать мне дорогу!

    В лес укатил, слава богу…     К полночи стало страшней,–

    Слышу, нечистая сила     Залотошила, завыла,

      Заголосила в лесу.

    Что мне до силы нечистой?     Чур меня! Деве пречистой

      Я приношенье несу!

    Слышу я конское ржанье,     Слышу волков завыванье,

      Слышу погоню за мной,–

    Зверь на меня не кидайся!     Лих человек не касайся,

      Дорог наш грош трудовой!

    Лето он жил работаючи,     Зиму не видел детей,     Ночи о нем помышляючи,

  Я не смыкала очей.

Едет он, зябнет… а я-то, печальная,   Из волокнистого льну, Словно дорога его чужедальная,

  Долгую – нитку тяну.

Веретено мое прыгает, вертится,   В пол ударяется. Проклушка пеш идет, в рытвине крестится,

К возу на горочке сам припрягается.

  Лето за летом, зима за зимой,   Этак-то мы раздобылись казной!

Милостив буди к крестьянину бедному,   Господи! всё отдаем, Что по копейке, по грошику медному

  Мы сколотили трудом!..

ХХVI

    Вся ты, тропина лесная!     Кончился лес.     К утру звезда золотая     С божьих небес Вдруг сорвалась – и упала,     Дунул господь на нее,     Дрогнуло сердце мое:     Думала я, вспоминала –     Что́ было в мыслях тогда,     Как покатилась звезда?     Вспомнила! ноженьки стали,     Силюсь идти, а нейду!     Думала я, что едва ли

    Прокла в живых я найду…

Нет! не попустит царица небесная! Даст исцеленье икона чудесная!

  Я осенилась крестом   И побежала бегом…

Сила-то в нем богатырская,   Милостив бог, не умрет… Вот и стена монастырская!   Тень уж моя головой достает

До монастырских ворот.

Я поклонилася зе́мным поклоном,   Стала на ноженьки, глядь – Ворон сидит на кресте золоченом,

  Дрогнуло сердце опять!

XXVII

  Долго меня продержали – Схимницу сестры в тот день погребали.

  Утреня шла, Тихо по церкви ходили монашины,   В черные рясы наряжены,   Только покойница в белом была:   Спит – молодая, спокойная,   Знает, что будет в раю. Поцеловала и я, недостойная,   Белую ручку твою! В личико долго глядела я: Всех ты моложе, нарядней, милей, Ты меж сестер словно горлинка белая

Промежду сизых, простых голубей.

      В ручках чернеются четки,   Писаный венчик на лбу.   Черный покров на гробу –

  Этак-то ангелы кротки!

  Молви, касатка моя,   Богу святыми устами,   Чтоб не осталася я

  Горькой вдовой с сиротами!

Гроб на руках до могилы снесли, С пеньем и плачем ее погребли.

ХХVIII

Двинулась с миром икона святая, Сестры запели, ее провожая,

  Все приложилися к ней.

Много владычице было почету: Старый и малый бросали работу,

  Из деревень шли за ней.

К ней выносили больных и убогих… Знаю, владычица! знаю: у многих   Ты осушила слезу… Только ты милости к нам не явила! … … «Господи! сколько я дров нарубила!

  Не увезешь на возу…»

XXIX

Окончив привычное дело, На дровни поклала дрова, За вожжи взялась и хотела

Пуститься в дорогу вдова.

Да вновь пораздумалась, стоя, Топор машинально взяла И тихо, прерывисто воя,

К высокой сосне подошла.

Едва ее ноги держали, Душа истомилась тоской, Настало затишье печали –

Невольный и страшный покой!

Стоит под сосной чуть живая, Без думы, без стона, без слез. В лесу тишина гробовая –

День светел, крепчает мороз.

XXX

Не ветер бушует над бором, Не с гор побежали ручьи, Мороз-воевода дозором

Обходит владенья свои.

Глядит – хорошо ли метели Лесные тропы занесли, И нет ли где трещины, щели,

И нет ли где голой земли?

Пушисты ли сосен вершины, Красив ли узор на дубах? И крепко ли скованы льдины

В великих и малых водах?

Идет – по деревьям шагает, Трещит по замерзлой воде, И яркое солнце играет

В косматой его бороде.

Дорога везде чародею, Чу! ближе подходит, седой. И вдруг очутился над нею,

Над самой ее головой!

Забравшись на сосну большую, По веточкам палицей бьет И сам про себя удалую,

Хвастливую песню поет:

XXXI

«Вглядись, молодица, смелее, Каков воевода Мороз! Навряд тебе парня сильнее

И краше видать привелось?

Метели, снега и туманы Покорны морозу всегда, Пойду на моря-окияны –

Построю дворцы изо льда.

Задумаю – реки большие Надолго упрячу под гнет, Построю мосты ледяные,

Каких не построит народ.

Где быстрые, шумные воды Недавно свободно текли – Сегодня прошли пешеходы,

Обозы с товаром прошли.

Люблю я в глубоких могилах Покойников в иней рядить, И кровь вымораживать в жилах,

И мозг в голове леденить.

На горе недоброму вору, На страх седоку и коню, Люблю я в вечернюю пору

Затеять в лесу трескотню.

Бабенки, пеняя на леших, Домой удирают скорей. А пьяных, и конных, и пеших

Дурачить еще веселей.

Без мелу всю выбелю рожу, А нос запылает огнем, И бороду так приморожу

К вожжам – хоть руби топором!

Богат я, казны не считаю, А все не скудеет добро; Я царство мое убираю

В алмазы, жемчуг, серебро.

Войди в мое царство со мною И будь ты царицею в нем! Поцарствуем славно зимою,

А летом глубоко уснем.

Войди! приголублю, согрею, Дворец отведу голубой…» И стал воевода над нею

Махать ледяной булавой.

XXXII

«Тепло ли тебе, молодица?» – С высокой сосны ей кричит. – Тепло! – отвечает вдовица,

Сама холодеет, дрожит.

Морозко спустился пониже, Опять помахал булавой И шепчет ей ласковей, тише:

«Тепло ли?..» – Тепло, золотой!

Тепло – а сама коченеет. Морозко коснулся ее: В лицо ей дыханием веет И иглы колючие сеет

С седой бороды на нее.

И вот перед ней опустился! «Тепло ли?» – промолвил опять, И в Проклушку вдруг обратился,

И стал он ее целовать.

В уста ее, в очи и в плечи Седой чародей целовал И те же ей сладкие речи,

Что милый о свадьбе, шептал.

И так-то ли любо ей было Внимать его сладким речам, Что Дарьюшка очи закрыла,

Топор уронила к ногам,

Улыбка у горькой вдовицы Играет на бледных губах, Пушисты и белы ресницы,

Морозные иглы в бровях…

XXXIII

В сверкающий иней одета, Стоит, холодеет она, И снится ей жаркое лето –

Не вся еще рожь свезена,

Но сжата, – полегче им стало! Возили снопы мужики, А Дарья картофель копала

С соседних полос у реки.

Свекровь ее тут же, старушка, Трудилась; на полном мешке Красивая Маша-резвушка

Сидела с морковкой в руке.

Телега, скрипя, подъезжает,– Савраска глядит на своих, И Проклушка крупно шагает

За возом снопов золотых.

– Бог помочь! А где же Гришуха?– Отец мимоходом сказал. «В горохах», – сказала старуха.

– Гришуха! – отец закричал,

На небо взглянул – Чай, не рано? Испить бы… – Хозяйка встает И Проклу из белого жбана

Напиться кваску подает.

Гришуха меж тем отозвался: Горохом опутан кругом, Проворный мальчуга казался

Бегущим зеленым кустом.

– Бежит!.. у!.. бежит, постреленок, Горит под ногами трава!– Гришуха черен, как галчонок,

Бела лишь одна голова.

Крича, подбегает вприсядку (На шее горох хомутом). Попотчевал баушку, матку,

Сестренку – вертится вьюном!

От матери молодцу ласка, Отец мальчугана щипнул; Меж тем не дремал и савраска:

Он шею тянул да тянул,

Добрался, – оскаливши зубы, Горох аппетитно жует, И в мягкие добрые губы

Гришухино ухо берет…

XXXIV

Машутка отцу закричала: – Возьми меня, тятька, с собой! Спрыгнула с мешка – и упала,

Отец ее поднял. «Не вой!

Убилась – неважное дело!.. Девчонок не надобно мне, Еще вот такого пострела

Рожай мне, хозяйка, к весне!

Смотри же!..» Жена застыдилась: – Довольно с тебя одного!– (А знала под сердцем уж билось

Дитя…) «Ну! Машук, ничего!»

И Проклушка, став на телегу, Машутку с собой посадил. Вскочил и Гришуха с разбегу,

И с грохотом воз покатил.

Воробушков стая слетела С снопов, над телегой взвилась. И Дарьюшка долго смотрела,

От солнца рукой заслонясь,

Как дети с отцом приближались К дымящейся риге своей, И ей из снопов улыбались

Румяные лица детей…

Чу, песня! знакомые звуки! Хорош голосок у певца… Последние признаки муки

У Дарьи исчезли с лица,

Душой улетая за песней, Она отдалась ей вполне… Нет в мире той песни прелестней,

Которую слышим во сне!

О чем она – бог ее знает! Я слов уловить не умел, Но сердце она утоляет,

В ней дольнего счастья предел.

В ней кроткая ласка участья, Обеты любви без конца… Улыбка довольства и счастья

У Дарьи не сходит с лица.

XXXV

Какой бы ценой ни досталось Забвенье крестьянке моей, Что нужды? Она улыбалась.

Жалеть мы не будем о ней.

Нет глубже, нет слаще покоя, Какой посылает нам лес, Недвижно, бестрепетно стоя

Под холодом зимних небес.

Нигде так глубоко и вольно Не дышит усталая грудь, И ежели жить нам довольно,

Нам слаще нигде не уснуть!

XXXVI

Ни звука! Душа умирает Для скорби, для страсти. Стоишь И чувствуешь, как покоряет

Ее эта мертвая тишь.

Ни звука! И видишь ты синий Свод неба, да солнце, да лес, В серебряно-матовый иней

Наряженный, полный чудес,

Влекущий неведомой тайной, Глубоко бесстрастный… Но вот Послышался шорох случайный –

Вершинами белка идет.

Ком снегу она уронила На Дарью, прыгнув по сосне, А Дарья стояла и стыла

В своем заколдованном сне…

1862–1863

ollam.ru

Мороз, красный нос

Посвящаю моей сестре Анне Алексеевне.

Ты опять упрекнула меня, Что я с музой моей раздружился, Что заботам текущего дня И забавам его подчинился. Для житейских расчетов и чар Не расстался б я с музой моею, Но бог весть, не погас ли тот дар, Что, бывало, дружил меня с нею? Но не брат еще людям поэт, И тернист его путь, и непрочен, Я умел не бояться клевет, Не был ими я сам озабочен; Но я знал, чье во мраке ночном Надрывалося сердце с печали, И на чью они грудь упадали свинцом, И кому они жизнь отравляли. И пускай они мимо прошли, Надо мною ходившие грозы, Знаю я, чьи молитвы и слезы Роковую стрелу отвели… Да и время ушло, — я устал… Пусть я не был бойцом без упрека, Но я силы в себе сознавал, Я во многое верил глубоко, А теперь — мне пора умирать… Не затем же пускаться в дорогу, Чтобы в любящем сердце опять

Пробудить роковую тревогу…

Присмиревшую музу мою Я и сам неохотно ласкаю… Я последнюю песню пою Для тебя — и тебе посвящаю. Но не будет она веселей, Будет много печальнее прежней, Потому что на сердце темней

И в грядущем еще безнадежней…

Буря воет в саду, буря ломится в дом, Я боюсь, чтоб она не сломила Старый дуб, что посажен отцом, И ту иву, что мать посадила, Эту иву, которую ты С нашей участью странно связала, На которой поблекли листы

В ночь, как бедная мать умирала…

И дрожит и пестреет окно… Чу! как крупные градины скачут! Милый друг, поняла ты давно — Здесь одни только камни не плачут…

Часть первая Смерть крестьянина

I Савраска увяз в половине сугроба,— Две пары промерзлых лаптей Да угол рогожей покрытого гроба

Торчат из убогих дровней.

Старуха, в больших рукавицах, Савраску сошла понукать. Сосульки у ней на ресницах,

С морозу — должно полагать.

II Привычная дума поэта Вперед забежать ей спешит: Как саваном, снегом одета,

Избушка в деревне стоит,

В избушке — теленок в подклети, Мертвец на скамье у окна; Шумят его глупые дети,

Тихонько рыдает жена.

Сшивая проворной иголкой На саван куски полотна, Как дождь, зарядивший надолго,

Негромко рыдает она.

III Три тяжкие доли имела судьба, И первая доля: с рабом повенчаться, Вторая — быть матерью сына раба, А третья — до гроба рабу покоряться, И все эти грозные доли легли

На женщину русской земли.

Века протекали — все к счастью стремилось, Все в мире по нескольку раз изменилось, Одну только бог изменить забывал Суровую долю крестьянки. И все мы согласны, что тип измельчал

Красивой и мощной славянки.

Случайная жертва судьбы! Ты глухо, незримо страдала, Ты свету кровавой борьбы

И жалоб своих не вверяла,—

Но мне ты их скажешь, мой друг! Ты с детства со мною знакома. Ты вся — воплощенный испуг, Ты вся — вековая истома! Тот сердца в груди не носил,

Кто слез над тобою не лил!

IV Однако же речь о крестьянке Затеяли мы, чтоб сказать, Что тип величавой славянки

Возможно и ныне сыскать.

Есть женщины в русских селеньях С спокойною важностью лиц, С красивою силой в движеньях,

С походкой, со взглядом цариц,—

Их разве слепой не заметит, А зрячий о них говорит: «Пройдет — словно солнце осветит!

Посмотрит — рублем подарит!»

Идут они той же дорогой, Какой весь народ наш идет, Но грязь обстановки убогой

К ним словно не липнет. Цветет

Красавица, миру на диво, Румяна, стройна, высока, Во всякой одежде красива,

Ко всякой работе ловка.

И голод и холод выносит, Всегда терпелива, ровна… Я видывал, как она косит:

Что взмах — то готова копна!

Платок у ней на ухо сбился, Того гляди косы падут. Какой-то парнек изловчился

И кверху подбросил их, шут!

Тяжелые русые косы Упали на смуглую грудь, Покрыли ей ноженьки босы,

Мешают крестьянке взглянуть.

Она отвела их руками, На парня сердито глядит. Лицо величаво, как в раме,

Смущеньем и гневом горит…

По будням не любит безделья. Зато вам ее не узнать, Как сгонит улыбка веселья

С лица трудовую печать.

Такого сердечного смеха, И песни, и пляски такой За деньги не купишь. «Утеха!»

Твердят мужики меж собой.

В игре ее конный не словит, В беде — не сробеет, — спасет; Коня на скаку остановит,

В горящую избу войдет!

Красивые, ровные зубы, Что крупные перлы, у ней, Но строго румяные губы

Хранят их красу от людей —

Она улыбается редко… Ей некогда лясы точить, У ней не решится соседка

Ухвата, горшка попросить;

Не жалок ей нищий убогий — Вольно ж без работы гулять! Лежит на ней дельности строгой

И внутренней силы печать.

В ней ясно и крепко сознанье, Что все их спасенье в труде, И труд ей несет воздаянье:

Семейство не бьется в нужде,

Всегда у них теплая хата, Хлеб выпечен, вкусен квасок, Здоровы и сыты ребята,

На праздник есть лишний кусок.

Идет эта баба к обедне Пред всею семьей впереди: Сидит, как на стуле, двухлетний

Ребенок у ней на груди,

Рядком шестилетнего сына Нарядная матка ведет… И по сердцу эта картина

Всем любящим русский народ!

V И ты красотою дивила, Была и ловка, и сильна, Но горе тебя иссушило,

Уснувшего Прокла жена!

Горда ты — ты плакать не хочешь, Крепишься, но холст гробовой Слезами невольно ты мочишь,

Сшивая проворной иглой.

Слеза за слезой упадает На быстрые руки твои. Так колос беззвучно роняет

Созревшие зерна свои…

VI В селе, за четыре версты, У церкви, где ветер шатает Подбитые бурей кресты,

Местечко старик выбирает;

Устал он, работа трудна, Тут тоже сноровка нужна —

Чтоб крест было видно с дороги, Чтоб солнце играло кругом. В снегу до колен его ноги,

В руках его заступ и лом,

Вся в инее шапка большая, Усы, борода в серебре. Недвижно стоит, размышляя,

Старик на высоком бугре.

Решился. Крестом обозначил, Где будет могилу копать, Крестом осенился и начал

Лопатою снег разгребать.

Иные приемы тут были, Кладбище не то, что поля: Из снегу кресты выходили,

Крестами ложилась земля.

Согнув свою старую спину, Он долго, прилежно копал, И желтую мерзлую глину

Тотчас же снежок застилал.

Ворона к нему подлетела, Потыкала носом, прошлась: Земля как железо звенела —

Ворона ни с чем убралась…

Могила на славу готова,— «Не мне б эту яму копать! (У старого вырвалось слово.)

Не Проклу бы в ней почивать,

Не Проклу!..» Старик оступился, Из рук его выскользнул лом И в белую яму скатился,

Старик его вынул с трудом.

Пошел… по дороге шагает… Нет солнца, луна не взошла… Как будто весь мир умирает:

Затишье, снежок, полумгла…

VII В овраге, у речки Желтухи, Старик свою бабу нагнал И тихо спросил у старухи:

«Хорош ли гробок-то попал?»

Уста ее чуть прошептали В ответ старику: «Ничего». Потом они оба молчали, И дровни так тихо бежали,

Как будто боялись чего…

Деревня еще не открылась, А близко — мелькает огонь. Старуха крестом осенилась,

Шарахнулся в сторону конь,—

Без шапки, с ногами босыми, С большим заостренным колом, Внезапно предстал перед ними

Старинный знакомец Пахом.

Прикрыты рубахою женской, Звенели вериги на нем; Постукал дурак деревенский

В морозную землю колом,

Потом помычал сердобольно, Вздохнул и сказал: «Не беда! На вас он работал довольно,

И ваша пришла череда!

Мать сыну-то гроб покупала, Отец ему яму копал, Жена ему саван сшивала —

Всем разом работу вам дал!..»

Опять помычал — и без цели В пространство дурак побежал. Вериги уныло звенели, И голые икры блестели,

И посох по снегу черкал.

VIII У дома оставили крышу, К соседке свели ночевать Зазябнувших Машу и Гришу

И стали сынка обряжать.

Медлительно, важно, сурово Печальное дело велось: Не сказано лишнего слова,

Наружу не выдано слез.

Уснул, потрудившийся в поте! Уснул, поработав земле! Лежит, непричастный заботе,

На белом сосновом столе,

Лежит неподвижный, суровый, С горящей свечой в головах, В широкой рубахе холщовой

И в липовых новых лаптях.

Большие, с мозолями руки, Подъявшие много труда, Красивое, чуждое муки

Лицо — и до рук борода…

IX Пока мертвеца обряжали, Не выдали словом тоски И только глядеть избегали

Друг другу в глаза бедняки.

Но вот уже кончено дело, Нет нужды бороться с тоской, И что на душе накипело,

Из уст полилося рекой.

Не ветер гудит по ковыли, Не свадебный поезд гремит,— Родные по Прокле завыли,

По Прокле семья голосит:

«Голубчик ты наш сизокрылый! Куда ты от нас улетел? Пригожеством, ростом и силой

Ты ровни в селе не имел,

Родителям был ты советник, Работничек в поле ты был, Гостям хлебосол и приветник,

Жену и детей ты любил…

Что ж мало гулял ты по свету? За что нас покинул, родной? Одумал ты думушку эту,

Одумал с сырою землей,—

Одумал — а нам оставаться Велел во миру; сиротам, Не свежей водой умываться,

Слезами горючими нам!

Старуха помрет со кручины, Не жить и отцу твоему, Береза в лесу без вершины —

Хозяйка без мужа в дому.

Ее не жалеешь ты, бедной, Детей не жалеешь… Вставай! С полоски своей заповедной

По лету сберешь урожай!

Сплесни, ненаглядный, руками, Сокольим глазком посмотри, Тряхни шелко’выми кудрями,

Саха’рны уста раствори!

На радости мы бы сварили И меду, и браги хмельной, За стол бы тебя посадили —

Покушай, желанный, родной!

А сами напротив бы стали — Кормилец, надёжа семьи!— Очей бы с тебя не спускали,

Ловили бы речи твои…»

X На эти рыданья и стоны Соседи валили гурьбой: Свечу положив у иконы, Творили земные поклоны

И шли молчаливо домой.

На смену входили другие. Но вот уж толпа разбрелась, Поужинать сели родные —

Капуста да с хлебушком квас.

Старик бесполезной кручине Собой овладеть не давал: Подладившись ближе к лучине,

Он лапоть худой ковырял.

Протяжно и громко вздыхая, Старуха на печку легла, А Дарья, вдова молодая,

Проведать ребяток пошла.

Всю ноченьку, стоя у свечки, Читал над усопшим дьячок, И вторил ему из-за печки

Пронзительным свистом сверчок.

XI Сурово метелица выла И снегом кидала в окно, Невесело солнце всходило: В то утро свидетелем было

Печальной картины оно.

Савраска, запряженный в сани, Понуро стоял у ворот; Без лишних речей, без рыданий

Покойника вынес народ.

— Ну, трогай, саврасушка! трогай! Натягивай крепче гужи! Служил ты хозяину много,

В последний разок послужи!..

В торговом селе Чистополье Купил он тебя сосунком, Взрастил он тебя на приволье,

И вышел ты добрым конем.

С хозяином дружно старался, На зимушку хлеб запасал, Во стаде ребенку давался, Травой да мякиной питался,

А тело изрядно держал.

Когда же работы кончались И сковывал землю мороз, С хозяином вы отправлялись

С домашнего корма в извоз.

Немало и тут доставалось — Возил ты тяжелую кладь, В жестокую бурю случалось,

Измучась, дорогу терять.

Видна на боках твоих впалых Кнута не одна полоса, Зато на дворах постоялых

Покушал ты вволю овса.

Слыхал ты в январские ночи Метели пронзительный вой И волчьи горящие очи

Видал на опушке лесной,

Продрогнешь, натерпишься страху, А там — и опять ничего! Да, видно, хозяин дал маху —

Зима доконала его!..

XII Случилось в глубоком сугробе Полсуток ему простоять, Потом то в жару, то в ознобе

Три дня за подводой шагать:

Покойник на срок торопился До места доставить товар. Доставил, домой воротился —

Нет голосу, в теле пожар!

Старуха его окатила Водой с девяти веретен И в жаркую баню сводила,

Да нет — не поправился он!

Тогда ворожеек созвали — И поят, и шепчут, и трут — Все худо! Его продевали

Три раза сквозь потный хомут,

Спускали родимого в пролубь, Под куричий клали насест… Всему покорялся, как голубь,—

А плохо — не пьет и не ест!

Еще положить под медведя, Чтоб тот ему кости размял, Ходебщик сергачевский Федя —

Случившийся тут — предлагал.

Но Дарья, хозяйка больного, Прогнала советчика прочь; Испробовать средства иного

Задумала баба: и в ночь

Пошла в монастырь отдаленный (Верстах в десяти от села), Где в некой иконе явленной

Целебная сила была.

Пошла, воротилась с иконой — Больной уж безгласен лежал, Одетый как в гроб, причащенный.

Увидел жену, простонал

И умер…

XIII …Саврасушка, трогай, Натягивай крепче гужи! Служил ты хозяину много,

В последний разок послужи!

Чу! два похоронных удара! Попы ожидают — иди!.. Убитая, скорбная пара,

Шли мать и отец впереди.

Ребята с покойником оба Сидели, не смея рыдать, И, правя савраской, у гроба

С вожжами их бедная мать

Шагала… Глаза ее впали, И был не белей ее щек Надетый на ней в знак печали

Из белой холстины платок.

За Дарьей — соседей, соседок Плелась негустая толпа, Толкуя, что Прокловых деток

Теперь незавидна судьба,

Что Дарье работы прибудет, Что ждут ее черные дни. «Жалеть ее некому будет»,—

Согласно решили они…

XIV Как водится, в яму спустили, Засыпали Прокла землей; Поплакали, громко повыли, Семью пожалели, почтили

Покойника щедрой хвалой.

Сам староста, Сидор Иваныч, Вполголоса бабам подвыл И «мир тебе, Прокл Севастьяныч!—

Сказал, — благодушен ты был,

Жил честно, а главное: в сроки, Уж как тебя бог выручал, Платил господину оброки

И подать царю представлял!»

Истратив запас красноречья, Почтенный мужик покряхтел: «Да, вот она жизнь человечья!» —

Прибавил — и шапку надел.

«Свалился… а то-то был в силе!.. Свалимся… не минуть и нам!..» Еще покрестились могиле

И с богом пошли по домам.

Высокий, седой, сухопарый, Без шапки, недвижно-немой, Как памятник, дедушка старый

Стоял на могиле родной!

Потом старина бородатый Задвигался тихо по ней, Ровняя землицу лопатой

Под вопли старухи своей.

Когда же, оставивши сына, Он с бабой в деревню входил: «Как пьяных, шатает кручина!

Гляди-тко!..» — народ говорил.

XV А Дарья домой воротилась — Прибраться, детей накормить. Ай-ай! Как изба настудилась!

Торопится печь затопить,

Ан глядь — ни полена дровишек! Задумалась бедная мать: Покинуть ей жаль ребятишек,

Хотелось бы их приласкать,

Да времени нету на ласки, К соседке свела их вдова, И тотчас на том же савраске

Поехала в лес, по дрова…

Часть вторая Мороз, красный нос

XVI Морозно. Равнины белеют под снегом, Чернеется лес впереди, Савраска плетется ни шагом, ни бегом,

Не встретишь души на пути.

Как тихо! В деревне раздавшийся голос Как будто у самого уха гудет, О корень древесный запнувшийся полоз

Стучит и визжит, и за сердце скребет.

Кругом — поглядеть нету мочи, Равнина в алмазах блестит… У Дарьи слезами наполнились очи —

Должно быть, их солнце слепит…

XVII В полях было тихо, но тише В лесу и как будто светлей. Чем дале — деревья всё выше,

А тени длинней и длинней.

Деревья, и солнце, и тени, И мертвый, могильный покой… Но — чу! заунывные пени,

Глухой, сокрушительный вой!

Осилило Дарьюшку горе, И лес безучастно внимал, Как стоны лились на просторе,

И голос рвался и дрожал,

И солнце, кругло и бездушно, Как желтое око совы, Глядело с небес равнодушно

На тяжкие муки вдовы.

И много ли струн оборвалось У бедной крестьянской души, Навеки сокрыто осталось

В лесной нелюдимой глуши.

Великое горе вдовицы И матери малых сирот Подслушали вольные птицы,

Но выдать не смели в народ…

XVIII Не псарь по дубровушке трубит, Гогочет, сорвиголова,— Наплакавшись, колет и рубит

Дрова молодая вдова.

Срубивши, на дровни бросает — Наполнить бы их поскорей, И вряд ли сама замечает,

Что слезы всё льют из очей:

Иная с ресницы сорвется И на снег с размаху падет — До самой земли доберется,

Глубокую ямку прожжет;

Другую на дерево кинет, На плашку, — и смотришь, она Жемчужиной крупной застынет —

Бела, и кругла, и плотна.

А та на глазу поблистает, Стрелой по щеке побежит, И солнышко в ней поиграет…

Управиться Дарья спешит,

Знай, рубит, — не чувствует стужи, Не слышит, что ноги знобит, И, полная мыслью о муже,

Зовет его, с ним говорит…

XIX … … Голубчик! красавицу нашу Весной в хороводе опять Подхватят подруженьки Машу

И станут на ручках качать!

Станут качать, Кверху бросать, Маковкой звать,

Мак отряхать!1

Вся раскраснеется наша Маковым цветиком Маша

С синими глазками, с русой косой!

Ножками бить и смеяться Будет… а мы-то с тобой, Мы на нее любоваться

Будем, желанный ты мой!..

XX Умер, не дожил ты веку, Умер и в землю зарыт! Любо весной человеку,

Солнышко ярко горит.

Солнышко все оживило, Божьи открылись красы, Поле сохи запросило,

Травушки просят косы,

Рано я, горькая, встала, Дома не ела, с собой не брала, До ночи пашню пахала, Ночью я косу клепала,

Утром косить я пошла…

Крепче вы, ноженьки, стойте! Белые руки, не нойте!

Надо одной поспевать!

В поле одной-то надсадно, В поле одной неповадно,

Стану я милого звать!

Ладно ли пашню вспахала? Выди, родимый, взгляни! Сухо ли сено убрала? Прямо ли стоги сметала?.. Я на граблях отдыхала

Все сенокосные дни!

Некому бабью работу поправить! Некому бабу на разум наставить.

XXI Стала скотинушка в лес убираться, Стала рожь-матушка в колос метаться, Бог нам послал урожай! Нынче солома по грудь человеку, Бог нам послал урожай! Да не продлил тебе веку,—

Хочешь не хочешь, одна поспевай!..

Овод жужжит и кусает, Смертная жажда томит, Солнышко серп нагревает, Солнышко очи слепит, Жжет оно голову, плечи, Ноженьки, рученьки жжет, Изо ржи, словно из печи, Тоже теплом обдает, Спинушка ноет с натуги, Руки и ноги болят, Красные, желтые круги Перед очами стоят… Жни-дожинай поскорее, Видишь — зерно потекло… Вместе бы дело спорее,

Вместе повадней бы шло…

XXII Сон мой был в руку, родная! Сон перед спасовым днем. В поле заснула одна я После полудня, с серпом; Вижу — меня оступает Сила — несметная рать,— Грозно руками махает, Грозно очами сверкает. Думала я убежать, Да не послушались ноги. Стала просить я помоги,

Стала я громко кричать.

Слышу, земля задрожала — Первая мать прибежала, Травушки рвутся, шумят — Детки к родимой спешат. Шибко без ветру не машет Мельница в поле крылом: Братец идет да приляжет, Свекор плетется шажком. Все прибрели, прибежали, Только дружка одного Очи мои не видали… Стала я кликать его: «Видишь, меня оступает Сила — несметная рать,— Грозно руками махает, Грозно очами сверкает: Что не идешь выручать?..» Тут я кругом огляделась — Господи! Что куда делось? Что это было со мной? Рати тут нет никакой! Это не люди лихие, Не бусурманская рать, Это колосья ржаные, Спелым зерном налитые,

Вышли со мной воевать!

Машут, шумят; наступают, Руки, лицо щекотят, Сами солому под серп нагибают —

Больше стоять не хотят!

Жать принялась я проворно, Жну, а на шею мою Сыплются крупные зерна —

Словно под градом стою!

Вытечет, вытечет за ночь Вся наша матушка-рожь… Где же ты, Прокл Севастьяныч?

Что пособлять не идешь?..

Сон мой был в руку, родная! Жать теперь буду одна я.

Стану без милого жать, Снопики крепко вязать,

В снопики слезы ронять!

Слезы мои не жемчужны, Слезы горюшки-вдовы, Что же вы господу нужны,

Чем ему дороги вы?..

XXIII Долги вы, зимние ноченьки, Скучно без милого спать, Лишь бы не плакали оченьки,

Стану полотна я ткать.

Много натку я полотен, Тонких добротных новин, Вырастет крепок и плотен,

Вырастет ласковый сын.

Будет по нашему месту Он хоть куда женихом, Высватать парню невесту

Сватов надежных пошлем…

Кудри сама расчесала я Грише, Кровь с молоком наш сынок-первенец, Кровь с молоком и невеста… Иди же!

Благослови молодых под венец!..

Этого дня мы, как праздника, ждали, Помнишь, как начал Гришуха ходить, Целую ноченьку мы толковали, Как его будем женить, Стали на свадьбу копить понемногу…

Вот — дождались, слава богу!

Чу, бубенцы говорят! Поезд вернулся назад, Выди навстречу проворно — Пава-невеста, соколик-жених!— Сыпь на них хлебные зерна,

Хмелем осыпь молодых!..2

XXIV Стадо у лесу у темного бродит, Лыки в лесу пастушонке дерет, Из лесу серый волчище выходит.

Чью он овцу унесет?

Черная туча, густая-густая, Прямо над нашей деревней висит, Прыснет из тучи стрела громовая,

В чей она дом сноровит?

Вести недобрые ходят в народе, Парням недолго гулять на свободе,

Скоро — рекрутский набор!

Наш-то молодчик в семье одиночка, Всех у нас деток — Гришуха да дочка. Да голова у нас вор —

Скажет: мирской приговор!

Сгибнет ни за’ что ни про’ что детина. Встань, заступись за родимого сына!

Нет! не заступишься ты!.. Белые руки твои опустились, Ясные очи навеки закрылись…

Горькие мы сироты!..

XXV Я ль не молила царицу небесную? Я ли ленива была? Ночью одна по икону чудесную

Я не сробела — пошла.

Ветер шумит, наметает сугробы. Месяца нет — хоть бы луч! На’ небо глянешь — какие-то гробы,

Цепи да гири выходят из туч…

Я ли о нем не старалась? Я ли жалела чего? Я ему молвить боялась,

Как я любила его!

Звездочки будут у ночи, Будет ли нам-то светлей?..

Заяц спрыгнул из-под ночи, Заинька, стой! не посмей

Перебежать мне дорогу!

В лес укатил, слава богу… К полночи стало страшней,—

Слышу, нечистая сила Залотошила, завыла,

Заголосила в лесу.

Что мне до силы нечистой? Чур меня! Деве пречистой

Я приношенье несу!

Слышу я конское ржанье, Слышу волков завыванье,

Слышу погоню за мной,—

Зверь на меня не кидайся! Лих человек не касайся,

Дорог наш грош трудовой!

* * * Лето он жил работаючи, Зиму не видел детей, Ночи о нем помышляючи,

Я не смыкала очей.

Едет он, зябнет… а я-то, печальная, Из волокнистого льну, Словно дорога его чужедальная,

Долгую — нитку тяну.

Веретено мое прыгает, вертится, В пол ударяется. Проклушка пеш идет, в рытвине крестится,

К возу на горочке сам припрягается.

Лето за летом, зима за зимой, Этак-то мы раздобылись казной!

Милостив буди к крестьянину бедному, Господи! всё отдаем, Что по копейке, по грошику медному

Мы сколотили трудом!..

ХХVI Вся ты, тропина лесная! Кончился лес. К утру звезда золотая С божьих небес Вдруг сорвалась — и упала, Дунул господь на нее, Дрогнуло сердце мое: Думала я, вспоминала — Что’ было в мыслях тогда, Как покатилась звезда? Вспомнила! ноженьки стали, Силюсь идти, а нейду! Думала я, что едва ли

Прокла в живых я найду…

Нет! не попустит царица небесная! Даст исцеленье икона чудесная!

Я осенилась крестом И побежала бегом…

Сила-то в нем богатырская, Милостив бог, не умрет… Вот и стена монастырская! Тень уж моя головой достает

До монастырских ворот.

Я поклонилася зе’мным поклоном, Стала на ноженьки, глядь — Ворон сидит на кресте золоченом,

Дрогнуло сердце опять!

XXVII Долго меня продержали —

Схимницу сестры в тот день погребали.

Утреня шла, Тихо по церкви ходили монашины, В черные рясы наряжены, Только покойница в белом была: Спит — молодая, спокойная, Знает, что будет в раю. Поцеловала и я, недостойная, Белую ручку твою! В личико долго глядела я: Всех ты моложе, нарядней, милей, Ты меж сестер словно горлинка белая

Промежду сизых, простых голубей.

В ручках чернеются четки, Писаный венчик на лбу. Черный покров на гробу —

Этак-то ангелы кротки!

Молви, касатка моя, Богу святыми устами, Чтоб не осталася я

Горькой вдовой с сиротами!

Гроб на руках до могилы снесли, С пеньем и плачем ее погребли.

ХХVIII Двинулась с миром икона святая, Сестры запели, ее провожая,

Все приложилися к ней.

Много владычице было почету: Старый и малый бросали работу,

Из деревень шли за ней.

К ней выносили больных и убогих… Знаю, владычица! знаю: у многих Ты осушила слезу… Только ты милости к нам не явила! … … «Господи! сколько я дров нарубила!

Не увезешь на возу…»

XXIX Окончив привычное дело, На дровни поклала дрова, За вожжи взялась и хотела

Пуститься в дорогу вдова.

Да вновь пораздумалась, стоя, Топор машинально взяла И тихо, прерывисто воя,

К высокой сосне подошла.

Едва ее ноги держали, Душа истомилась тоской, Настало затишье печали —

Невольный и страшный покой!

Стоит под сосной чуть живая, Без думы, без стона, без слез. В лесу тишина гробовая —

День светел, крепчает мороз.

XXX Не ветер бушует над бором, Не с гор побежали ручьи, Мороз-воевода дозором

Обходит владенья свои.

Глядит — хорошо ли метели Лесные тропы занесли, И нет ли где трещины, щели,

И нет ли где голой земли?

Пушисты ли сосен вершины, Красив ли узор на дубах? И крепко ли скованы льдины

В великих и малых водах?

Идет — по деревьям шагает, Трещит по замерзлой воде, И яркое солнце играет

В косматой его бороде.

Дорога везде чародею, Чу! ближе подходит, седой. И вдруг очутился над нею,

Над самой ее головой!

Забравшись на сосну большую, По веточкам палицей бьет И сам про себя удалую,

Хвастливую песню поет:

XXXI «Вглядись, молодица, смелее, Каков воевода Мороз! Навряд тебе парня сильнее

И краше видать привелось?

Метели, снега и туманы Покорны морозу всегда, Пойду на моря-окияны —

Построю дворцы изо льда.

Задумаю — реки большие Надолго упрячу под гнет, Построю мосты ледяные,

Каких не построит народ.

Где быстрые, шумные воды Недавно свободно текли — Сегодня прошли пешеходы,

Обозы с товаром прошли.

Люблю я в глубоких могилах Покойников в иней рядить, И кровь вымораживать в жилах,

И мозг в голове леденить.

На горе недоброму вору, На страх седоку и коню, Люблю я в вечернюю пору

Затеять в лесу трескотню.

Бабенки, пеняя на леших, Домой удирают скорей. А пьяных, и конных, и пеших

Дурачить еще веселей.

Без мелу всю выбелю рожу, А нос запылает огнем, И бороду так приморожу

К вожжам — хоть руби топором!

Богат я, казны не считаю, А все не скудеет добро; Я царство мое убираю

В алмазы, жемчуг, серебро.

Войди в мое царство со мною И будь ты царицею в нем! Поцарствуем славно зимою,

А летом глубоко уснем.

Войди! приголублю, согрею, Дворец отведу голубой…» И стал воевода над нею

Махать ледяной булавой.

XXXII «Тепло ли тебе, молодица?» — С высокой сосны ей кричит. — Тепло! — отвечает вдовица,

Сама холодеет, дрожит.

Морозко спустился пониже, Опять помахал булавой И шепчет ей ласковей, тише:

«Тепло ли?..» — Тепло, золотой!

Тепло — а сама коченеет. Морозко коснулся ее: В лицо ей дыханием веет И иглы колючие сеет

С седой бороды на нее.

И вот перед ней опустился! «Тепло ли?» — промолвил опять, И в Проклушку вдруг обратился,

И стал он ее целовать.

В уста ее, в очи и в плечи Седой чародей целовал И те же ей сладкие речи,

Что милый о свадьбе, шептал.

И так-то ли любо ей было Внимать его сладким речам, Что Дарьюшка очи закрыла,

Топор уронила к ногам,

Улыбка у горькой вдовицы Играет на бледных губах, Пушисты и белы ресницы,

Морозные иглы в бровях…

XXXIII В сверкающий иней одета, Стоит, холодеет она, И снится ей жаркое лето —

Не вся еще рожь свезена,

Но сжата, — полегче им стало! Возили снопы мужики, А Дарья картофель копала

С соседних полос у реки.

Свекровь ее тут же, старушка, Трудилась; на полном мешке Красивая Маша-резвушка

Сидела с морковкой в руке.

Телега, скрипя, подъезжает,— Савраска глядит на своих, И Проклушка крупно шагает

За возом снопов золотых.

— Бог помочь! А где же Гришуха?— Отец мимоходом сказал. «В горохах», — сказала старуха.

— Гришуха! — отец закричал,

На небо взглянул — Чай, не рано? Испить бы… — Хозяйка встает И Проклу из белого жбана

Напиться кваску подает.

Гришуха меж тем отозвался: Горохом опутан кругом, Проворный мальчуга казался

Бегущим зеленым кустом.

— Бежит!.. у!.. бежит, постреленок, Горит под ногами трава!— Гришуха черен, как галчонок,

Бела лишь одна голова.

Крича, подбегает вприсядку (На шее горох хомутом). Попотчевал баушку, матку,

Сестренку — вертится вьюном!

От матери молодцу ласка, Отец мальчугана щипнул; Меж тем не дремал и савраска:

Он шею тянул да тянул,

Добрался, — оскаливши зубы, Горох аппетитно жует, И в мягкие добрые губы

Гришухино ухо берет…

XXXIV Машутка отцу закричала: — Возьми меня, тятька, с собой! Спрыгнула с мешка — и упала,

Отец ее поднял. «Не вой!

Убилась — неважное дело!.. Девчонок не надобно мне, Еще вот такого пострела

Рожай мне, хозяйка, к весне!

Смотри же!..» Жена застыдилась: — Довольно с тебя одного!— (А знала под сердцем уж билось

Дитя…) «Ну! Машук, ничего!»

И Проклушка, став на телегу, Машутку с собой посадил. Вскочил и Гришуха с разбегу,

И с грохотом воз покатил.

Воробушков стая слетела С снопов, над телегой взвилась. И Дарьюшка долго смотрела,

От солнца рукой заслонясь,

Как дети с отцом приближались К дымящейся риге своей, И ей из снопов улыбались

Румяные лица детей…

Чу, песня! знакомые звуки! Хорош голосок у певца… Последние признаки муки

У Дарьи исчезли с лица,

Душой улетая за песней, Она отдалась ей вполне… Нет в мире той песни прелестней,

Которую слышим во сне!

О чем она — бог ее знает! Я слов уловить не умел, Но сердце она утоляет,

В ней дольнего счастья предел.

В ней кроткая ласка участья, Обеты любви без конца… Улыбка довольства и счастья

У Дарьи не сходит с лица.

XXXV Какой бы ценой ни досталось Забвенье крестьянке моей, Что нужды? Она улыбалась.

Жалеть мы не будем о ней.

Нет глубже, нет слаще покоя, Какой посылает нам лес, Недвижно, бестрепетно стоя

Под холодом зимних небес.

Нигде так глубоко и вольно Не дышит усталая грудь, И ежели жить нам довольно,

Нам слаще нигде не уснуть!

XXXVI Ни звука! Душа умирает Для скорби, для страсти. Стоишь И чувствуешь, как покоряет

Ее эта мертвая тишь.

Ни звука! И видишь ты синий Свод неба, да солнце, да лес, В серебряно-матовый иней

Наряженный, полный чудес,

Влекущий неведомой тайной, Глубоко бесстрастный… Но вот Послышался шорох случайный —

Вершинами белка идет.

Ком снегу она уронила На Дарью, прыгнув по сосне, А Дарья стояла и стыла

В своем заколдованном сне…

1862–1863

Год написания: 1862-1863

Нажимая на кнопку «Отправить», я даю согласие на обработку персональных данных.

stih.su

Мороз, Красный нос Некрасов

Произведение «Мороз, Красный нос» написано в 1863-1864 годах. В эти годы Николай Алексеевич уже давно находился в положении успешного и не бедного литератора. Но не потерял близости своей с народом, продолжал жить думами о простых людях, хорошо знал их быт и талантливо передавал ту гамму чувств, которые вкладывал в свои стихи. Это самое мистическое произведение, которое вышло из-под пера писателя. Это изначально народное произведение. Главные действующие лица — простолюдины, простые персонажи с нравами, понятными любому русскому человеку. Ничего общего с тем, что пропагандировало правительство на тот момент, в творчестве поэта не было. Но сюжет, где жизнь простых крестьян показана и в горе и в радости стали понятны каждому, даже сейчас спустя полтора столетия. Это неслучайность. Николай Алексеевич, будучи сам по рождению дворянином, проникал во все переживания, страдания, чаяния, молитвы своих героев и показывал картину, не всегда приглядную, но всегда правдивую.

При кажущейся простоте сюжета «Мороз, Красный нос» по своему построению — одно из самых сложных у Некрасова.

Идея поэмы

Изначально поэма задумывалась, как драма, где ключевой смысл заложен в смерти крестьянина. Но постепенно рассказ сложился в эпическое произведение, где на первый план вышла жена крестьянина. Напряжения и остроты добавили произведению постоянные перемещения во временном пространстве. Поэт как бы «гуляет» во времени, то перемещаясь в недавнее прошлое, то заглядывая вперёд.

В образ Дарьи автор вложил нелёгкую судьбу всех русских крестьянок. Горькие вдовьи слёзы, описанные в конце произведения — это женские слёзы всех женщин, отягощенных тяжёлой работой, и большим горем, с которым справиться, оказывается, не всегда под силу. Трагическая судьба женщины, которая не боится физического труда и готова выполнять любую мужскую работу, обрывается.

Некрасов относится к своей героине с большим уважением и благоговейным трепетом. Этой сильной и смелой женщине он посылает смерть, как избавление от мук. Известно, что в 1861 году в России произошла реформа, было отменено крепостное право. Оказалось, что реформа не принесла народу того долгожданного облегчения, которое ожидалось. Чтобы соблюдать, хоть какой-то порядок в обществе, была введена жесточайшая цензура. Писателям нелегко было обходить острые углы и «ловушки», расставленные правительством. Но многим это удавалось, благодаря своему таланту. Николай Алексеевич нашёл свой путь. Кроме юмористических фельетонов и юмористических очерков, которые цензура пропускала, можно было писать о женщине. А в те годы ей была закрыта дорога и в экономику, и в политику. И если цензор видел, что произведение о женщине, он считал, что оно не представляет особой угрозы для существующей власти. Этим обстоятельством и пользовался литератор.

Горе

История начинается невесело. В семье трагедия — смерть. Готовят к погребению Прокла Севастьяныча. Умер кормилец семьи. Вся семья занята подготовкой к похоронам. Мать занимается доставкой гроба. Самую тяжёлую работу выполняет отец покойного, он готовит могилу. Вдова тоже не сидит без дела — шьёт саван. Здесь происходит первая вдумчивая оценка, что ждёт Дарью. Какая судьба ей уготована. Доля женская нечасто бывает радостной. Тяжёлая жизнь убивает красоту. Зачем же женщина пришла в этот мир? Работать, страдать и умереть?

Но вот время прокручивается назад. Здесь же даётся и другая оценка. Это пафосное описание русских женщин, где автор буквально выплеснул свою любовь и восхищение. Он не стесняется и сравнивает своих героинь с царицами, описывает простую красоту, ловкость, трудолюбие. Здесь поэт не плачет над горькой судьбой простой селянки. Он поёт ей величавую песнь. Может быть немного идеализируя и преувеличивая, но на то он и поэт. Автор обнаруживает большое знание крестьянского быта и обычаев русского народа. Подробно описана жизнь в доме, в работе на поле, в отдыхе, в обычаях и поверьях.

Такой женщиной была и Дарья, до смерти мужа. Но теперь горе сушит её, и она не может сдержать слёзы, которые катятся из глаз. Этими слезами она поливает саван, который шьёт собственными руками.

Родственники обряжают покойного молча. Время для причитаний будет позже, когда совершаться все обряды.

В последний путь конь Савраска, верный помощник во всех делах, везёт своего хозяина в последний путь. Хотя семья боролась за жизнь Прокла всеми известными её способами, он не поднялся, умер. Все соседи вспоминают о нём только хорошее.

Дарья

Это главный образ в произведении. Свою героиню автор поднимает на эпическую высоту, и раскрывает её внутренний мир. Теперь читатель знает что чувствует героиня, о чём думает. Многочисленные образы переданы по-разному, в виде воспоминаний, надежд, мыслей, иллюзий. Только приехав с кладбища, уставшая женщина хочет приласкать своих осиротевших ребятишек. Но на это у неё нет времени. Обнаруживается, что в доме закончились дрова. И пристроив детей к соседям, на тех же санях, запряжённых верным Савраской, Дарья отправляется в лес за дровами. По дороге в лес на глаза снова выступают слёзы. И когда героиня въезжает в могильные покои леса из её груди вырывается глухой сокрушительный вой. Жалеть себя некогда, крестьянка начинает рубить дрова. Но все мысли её обращены к мужу. Она зовёт его, говорит с ним, и тут вспоминает свой сон перед Стасовым днём.

Различные ведения крутятся в голове несчастной женщины. На фоне случившейся трагедии, как обрывочные воспоминания, она видит радостную картину семейной гармонии, где все живы и здоровы, муж и детки. Но тут же какая-то рать окружает её. Но она уже не она, а ржаные колосья. И мужа больше не видно нигде, и рожь нужно жать самой.

Дарья понимает, что это был вещий сон. Теперь она одна, без мужа должна выполнять непосильную работу, женскую и мужскую. Ей рисуется её безрадостное существование. Вдруг одолевает страх перед беззаконностью. Страх за своего сына, которого могут отдать в рекруты. Она понимает, что всё переменилось, её ждёт очень тяжёлая жизнь. За этими мыслями она и нарубила дров. Можно ехать домой. Но взяв топор в руку, крестьянка зачем-то останавливается у сосны.

Стоит под сосной чуть живая,Без думы, без стона, без слез.В лесу тишина гробовая —

День светел, крепчает мороз.

Дарья начинает забываться. Подобно скульптуре, стынет женщина в лесу, ставшем сказочным. Она входит в мир природы, и уже не хочет из него выходить.

А Дарья стояла и стыла В своём заколдованном сне.

Появляется Мороз-воевода, который машет над Дарьей своей булавой. Он добрый старик, готов взять её в свои владения, обеспечить теплом и спокойствием. Крестьяночка покрывается инеем и к ней приходят одно за другим приятные ведения. Лицо больше не искажено муками и страданиями.

Очень чётко писатель показывает сам процесс замерзания. Специалисты говорят, что смерть от обморожения, одна из самых приятных. Замерзая, человек не чувствует холода. Наоборот, замерзающему кажется, что он в тепле, в безопасности, где-то на тёплом море или у тёплого очага. Картину жизни крестьянки без мужа, которую нарисовал Некрасов, можно назвать страшной. Её смерть — это избавление от множественных страданий и мук.

Значение поэмы

☛ Произведение «Мороз, Красный нос» остаётся актуальным многие десятилетия.

Поэма была хорошо знакома современникам. С приходом Советской власти не утратила своей актуальности, наоборот, это произведение было хрестоматийным.Да и сейчас, нет русского человека, который желая как можно образнее высказаться о смелой, проворной, ловкой и красивой женщине, не вспомнил бы некрасовский образ:

В игре ее конный не словит,В беде — не сробеет,— спасет;Коня на скаку остановит,

В горящую избу войдет!

Критики и литераторы высоко оценили художественное мастерство, которое Некрасов вложил в своё произведение. Быль, с элементами мистики, превратилась в настоящий современный эпос.Литератор-француз Шарль Корбэ сравнил некрасовскую поэму с гомеровским эпосом.

Поэма непросто прекрасна. Она необычна и загадочна. И каждое поколение может попробовать найти в ней свою разгадку.

gfom.ru


Смотрите также

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>