Кто написал граф монте кристо дюма отец или сын


Отец и сын Дюма: фабрика романов

Мало кто может похвастаться, что прочитал всего Дюма. Со своей системой соавторов (можно назвать их и литературными рабами) он создал больше пяти сотен толстенных томов. Про него шутили: «Торговый дом «Александр Дюма и Ко». Покупаем рукопись за 250 франков, продаем за 10 000!» Или: «Фабрика романов «Дюма и сын». Но товар, выпущенный этой «фабрикой», востребован благодарным человечеством вот уже скоро как 200 лет.

Д’Артаньян у подножия памятника Александру Дюма в Париже

Вообще-то исторические романы вошли в моду ещё с лёгкой руки Вальтера Скотта. Французские писатели тоже осваивали это «поле», взять хоть Гюго с его «Собором Парижской Богоматери». Но Дюма-старший придумал приём, безотказно действовавший на читательские души. Он брал великие исторические события и объяснял их поступками вымышленных героев — получалось весьма увлекательно. Иногда герои эти были взяты просто из головы. Иногда у них были какие-то бледные исторические прототипы. Так, виконт де Бражелон действительно упоминался в исторических документах в связи с королевской фавориткой Лавальер. И кавалера Дебюсси в самом деле погубил из ревности некий рогоносец — де Монсоро. Что же касается господина д’Артаньяна, капитан-лейтенанта первой роты королевских мушкетеров, то его мемуары, из которых выросла идея «Трёх мушкетёров», как выяснилось позже, были поддельными, их написали гораздо позже описываемых событий. Но какое это имеет значение? «История — только гвоздь, на который я вешаю свои романы», — хвастался Дюма.

Он никогда не писал сам, всегда в соавторстве. Да и скучно было ему, не любившему библиотечной пыли, копаться в мемуарах 200—300-летней давности. Самым частым соавтором Дюма был преподаватель истории Огюст Маке: он работал и над «Тремя мушкетёрами», и над «Графиней де Монсоро», и над «Графом Монте-Кристо». Работа шла так: Маке разрабатывает сюжет, прикидывает главы, а Дюма шлифует черновик, исправляет ходульные сцены, добавляет тысячи деталей, прописывает диалог, вводит второстепенных персонажей. Например, он придумал лакея Гримо. Поговаривали, правда, что молчаливый слуга Атоса нужен был автору в основном для того, чтобы увеличить гонорар. Роман печатался отрывками в газете, а там по традиции платили построчно, невзирая на длину строки. А когда стали платить только за те строки, которые занимали больше половины колонки, Дюма начал вымарывать целые страницы: «Я убил Гримо. Ведь я придумал его именно ради коротких строчек!»

Луиза Лавальер, фаворитка Людовика XIV  — персонаж вполне реальный

Что же касается подписи под коллективным трудом, сам Дюма не возражал, чтобы имя Маке стояло на обложке рядом с его собственным. Но воспротивились в редакции: «Роман, подписанный «Александр Дюма», стоит три франка за строку, а «Дюма и Маке» — тридцать су». Поэтому младшему соавтору пришлось удовлетвориться восемью тысячами франков вознаграждения.

Позже, поссорившись с Дюма, Маке пытался доказать, что это он — настоящий автор «Трёх мушкетёров». И опубликовал главу о смерти Миледи в том виде, в каком он сдал её на переработку. Это оказалось нечто безжизненное и хоть и близкое по сюжету, но бесконечно более слабое, чем то, что опубликовано в итоге…

Словом, Александр Дюма-отец, может, и не был в полном смысле слова автором своих романов. Но он безусловно осветил тексты сиянием своего трудноопределимого, но явного гения. Вся его семья была такая: так сразу и не скажешь, в чём именно, но точно выдающаяся.

Раб с острова Гаити

Вообще-то знаменитых Александров Дюма было трое. Кроме отца и сына был ещё Александр Дюма-дед. Вернее, Тома-Александр Дюма. И вот уж кто прожил интересную жизнь! Он был наполовину гаитянин. В свою очередь его отец, маркиз Александр-Антуан Дави де ла Пайетри, в 1760 году сбежал от долгов на Гаити, завел там сахарную плантацию, рабов. Одна из чернокожих рабынь по имени Мари-Сессетт стала его наложницей и родила четверых детей. Местные прозвали её «Мари из усадьбы» — это звучало как «Мари Дюма».

Потом Мари умерла, а маркиз вернулся во Францию. Уезжая, он продал своих детей соседу-плантатору. Они ведь были рабами. Впрочем, маркиз оставил за собой право, если когда-нибудь захочет, выкупить старшего, Тома-Александра, за ту же цену. На момент продажи мальчику было 10 лет. Через четыре года отец и правда за ним приехал. А вот трое остальных гаитянских отпрысков так и остались в рабстве.

Тома-Александру — очень смуглому, курчавому, толстогубому — в Париже пришлось нелегко. За спиной шипели: «Негр, ублюдок!» Однажды он с дамой сидел в Опере, в ложе. Какой-то мушкетер вошёл к ним и, не обращая внимания на спутника, принялся любезничать с дамой. Та обратила его внимание, что она не одна. «Ах, простите! Я принял этого господина за вашего лакея!» Наутро был поединок на шпагах. Тома-Александр ранил наглеца в плечо, после чего мушкетёр предпочел сдаться. С тех пор связываться с «негром» опасались. Он был высок, ловок и чудовищно силен. Засовывал в дула сразу четырех ружей по пальцу и поднимал на вытянутой руке. Зажимал коленями коня и подтягивался вместе с ним на балке манежа. С такими способностями Тома-Александру просто необходимо было идти в армию, вот он и записался. Рядовым драгуном. Отец разъярился: нижний чин не может носить фамилию де ла Пайетри. Сыну ничего не оставалось, как взять другую — Дюма. Под этой фамилией он и прославился. Первое офицерское звание он получил, взяв в одиночку в плен тринадцать тирольских стрелков. В другой раз он один удержал на мосту целый австрийский эскадрон: просто стоял там и рубил с двух рук. В считаные годы Дюма дослужился до бригадного генерала и в этом качестве совершил ещё один «гераклов» подвиг. Французам никак не удавалось выбить с неприступной вершины горы Мон-Сени укрепившихся там пьемонтцев. Дюма велел изготовить 600 стальных крюков, их прикрепили к подошвам трёх сотен добровольцев, и те полез вверх по отвесному склону – во главе с самим Дюма. Добравшись до вершины, смельчаки уперлись в забор из кольев, которым было обнесено укрепление врага. Тогда генерал Дюма просто перебросил все триста своих солдат через забор, хватая одного за другим за штаны и за ворот. Вскоре он командовал дивизией, а затем и всей западной пиренейской армией.

Могучий генерал Тома-Александр Дюма

Тем временем к власти пришёл Бонапарт, ценивший отвагу и военный талант. Но Дюма оказался непредусмотрителен и поссорился с Наполеоном, прямо высказав, что ему не нравится план похода на Восток.

А потом случилась беда: Тома-Александр плыл на корабле из Италии во Францию, началась буря, корабль укрылся в первом попавшемся порту. Порт, как оказалось, принадлежал Неаполитанскому королевству, с которым буквально накануне Франция начала войну. Генерала Дюма арестовали и заключили под стражу. Он просидел там два года, пока его не обменяли, но за эти два года тюремщики несколько раз пытались отравить генерала и подсыпали ему в еду мышьяк. На свободу Дюма вышел хромым, глухим, с больным желудком. Наполеон, никогда не забывавший обид, отреагировал так: «Значит, он уже не сможет спать на раскалённом песке или на холодной снегу? Такой кавалерийский офицер мне не нужен, я с успехом заменю его первым попавшимся капралом!» Пенсию Тома-Александру тоже никто не назначил, и скоро он тихо скончался, оставив в крайней бедности свою семью — жену и двоих детей (он успел жениться ещё в начале своей головокружительной карьеры).

Так что Дюма-второму снова пришлось начинать всё с нуля. Родня предлагала юноше взять фамилию деда — к тому времени Наполеон был свергнут, в Париже вновь воцарились Бурбоны, и числиться маркизом снова стало выгодно. Александр наотрез отказался, заявив, что с гордостью носит фамилию своего славного отца.

Две телеги пороха

И вот будущий создатель «Трёх мушкетёров», 22-летний Александр Дюма прибывает в Париж из родного Вилле-Коттре этаким Д,Артаньяном: с двумя луидорами в кармане, но с большими надеждами. Он замечательно владел шпагой, стрелял из пистолета, да ещё писал каллиграфическим почерком – более не умел ничего. Шпага в 1823 году (а именно тогда он появился в Париже) хоть ещё и носилась на поясе, но в качестве боевого оружия уже не была столь востребована, как во времена Д’Артаньяна, а то бы Дюма, может, и поступил бы в личную гвардию короля. Пришлось удовольствоваться местом писаря с окладом в полторы тысячи франков – ему помогли раздобыть это место друзья отца, которым он привёз рекомендательное письмо. Карьера начиналась не блестяще, но Дюма не унывал. Он быстро обзавелся любовницей — белошвейкой Катрин Лабе. Она была старше его, замужем, но кто же в Париже живёт с собственными мужьями! От этой связи через год родился сын, названный в честь отца, Александром. Со временем его станут называть Александр Дюма-сын.

Писарем Александр прослужил недолго, и со своей белошвейкой прожил – тоже. Довольно скоро в его судьбе наметились существенные перемены. Он надумал посвятить себя драматургии, нашёл соавторов, вместе они писали водевили и пристраивали их в театры — правда, об авторстве Дюма в афишах упорно не упоминалось. Чтобы сделать имя, нужны были связи. И вот Александр принялся искать лазейки в неприступный и закрытый круг литераторов. Однажды в Пале-Рояле читал лекцию историк, критик и литератор Матье-Гийом Вильнав. Среди слушателей была и его дочь Мелани — очень худая, плоскогрудая, с нездоровым цветом лица, но с живым взглядом, так и полыхавшим страстью. Ей было уже около тридцати, её муж, капитан интендантской службы, навечно застрял в каком-то дальнем гарнизоне. Александр сумел напроситься даме в провожатые и сподобился быть приглашённым в дом на светский раут. Оставалось завоевать ещё и расположение самого Вильнава. Дюма узнал, что старик — страстный коллекционер автографов и рыщет по всей Франции в поисках росписи Наполеона времён, когда тот ещё представлялся как «Буонапарте». У Александра как раз завалялось письмо Наполеона к его отцу, подписанное именно таким образом. Вильнав был счастлив до слёз: «Вот оно! Вот это заветное «у»!» И не стал возражать против того, чтобы молодой человек приударил за его дочерью.

Мелани Вальдор

Мелани, сделавшись любовницей Дюма, оказала ему колоссальную помощь. Знакомила его с парижскими знаменитостями, давала удачные советы и, главное, помогла пристроить пьесу во французский театр. Теперь белошвейка с сыном были начинающему драматургу лишь помехой, и он перевёз их в деревушку Пасси, славящуюся своим здоровым воздухом и чистой водой. Но это ещё не значило, что Александр готов был хранить безупречную верность Мелани. Ведь в театре столько соблазнов!

Десятки актрис прошли через его постель, особенно когда Дюма прославился и его слово получило вес при распределении ролей. Одни мелькали в его жизни и исчезали на манер метеоритов. Другие оставались чуть подольше. Например, Белль Крельсамер, с бездонными синими глазами и античным носом (Дюма в каждой женщине умел разглядеть что-то особенное). Или Мари Дорваль — некрасивая, но живая и очень талантливая. Эти два романа Дюма завёл почти одновременно — он поспевал везде, как Д’Артаньян.

Тем временем муж Мелани прислал известие, что вскоре приедет в отпуск. Александр поднял все свои новообретенные связи, добрался до военного министерства, чтобы этого не допустить. Трижды разрешения на отпуск, уже готовые к отправке, уничтожались в последний момент. Муж так и не приехал.

Все эти волнения из-за злосчастного капитана интендантской службы навели Александра на мысль написать для театра его собственную историю с Мелани. Как он выразился, «чуть-чуть подправленную». Герой и героиня любят друг друга, но муж застает их на месте преступления, и герой, спасая честь любимой, убивает её и объясняет, что хотел овладеть ею силой, а она сопротивлялась. В финале героя ведут на эшафот. Называлась пьеса по имени главного героя: «Антони». «Антони» — это я минус убийство!» — провозглашал Дюма. Вскоре выяснилось, что Мелани беременна, решено было спрятать её от чужих глаз в провинцию, в Нант. А если у неё родится мальчик, дать ему имя Антони.

генерал Лафайет

Тут во Франции грянула очередная революция (1830 года), в Париже выросли баррикады, Карл Х бежал в Сен-Клу, а Дюма решил, что во всё это стоит вмешаться. Явился к лидеру повстанцев генералу Лафайету, предложил свои услуги. Генерал как раз пребывал в унынии из-за того, что пороха осталось не больше чем на 4 тысячи выстрелов. «Хотите, я добуду порох?» — предложил Александр. Истинный сын своего отца, он сказал, что в одиночку отправится в роялистский гарнизон Суассона (город, неподалеку от которого прошло его детство) и заберет все запасы пороха, благо знает там каждый уголок. Генерал в такую возможность, конечно, не поверил, но на всякий случай снабдил Дюма бумагой с требованием выдать «подателю сего» порох.

Первым делом Дюма нанял кабриолет, украсил его собственноручно сшитым трёхцветным знаменем и таким образом придал своей командировке официальности. Прибыв в Суассон без препятствий со стороны верных королю войск, он прямиком направился к коменданту гарнизона и предъявил свой сомнительный документ. Комендант, конечно, отказался отдавать порох противнику, тогда Дюма выхватил пистолет. Дальше всё произошло очень по-французски: в комнату вбежала жена коменданта и пала на колени перед мужем: «Уступи, уступи ему, друг мой! Не то тебя убьют, как моих родителей». Оказалось, родители этой бедной женщины пали во время восстания туземцев на Сан-Доминго. И это, как ни удивительно, решило дело! Комендант отдал порох, Александр погрузил его на две телеги и привёз в Париж. «Господин Дюма, только что вы создали лучшую свою драму!» — сказал ему герцог Орлеанский, которому вот-вот предстояло сделаться королем Луи-Филиппом. Но никаких должностей, наград и почестей, на которые вообще-то очень рассчитывал Дюма, за этим не последовало.

Пока Дюма спасал «новую Францию», кто-то донёс Мелани о его любовных похождениях с актрисами. Тут же свалилась и ещё напасть: беременной оказалась и Белль Крельсамер. С женщинами пора было что-то решать, ситуация накалялась, и Александр отправился в Нант.

Обезображенная беременностью, озлобленная, отчаянно ревнующая, Мелани осыпала возлюбленного упреками. Дюма оправдывался, уверял, что любит её одну, что она не должна так волноваться, а не то повредит будущему ребенку, «нашему цветку герани, малышу Антони». И был прав: у Мелани случился выкидыш. Александр почувствовал, что у него гора с плеч свалилась, и почти сразу же умчался назад в Париж: «Мне очень жаль, дорогая, что цветок герани сломался. Но береги его стебель, и тогда расцветут ещё у нас новые цветы. Пока же долг зовет меня заняться спасением другого «Антони» — моей пьесы! Не то без меня её испортит режиссер».

Пьеса удалась! На премьере поклонники поотрывали все пуговицы с пиджака Дюма. Героиню играла его любовница Мари Дорваль. Более мелкая женская роль досталась Белль Крельсамер. Мелани была в ярости! И порвала с Дюма отношения. Встретив Мелани лет через пять на каком-то балу (она с собственным мужем, наконец-то добравшимся до Парижа, отплясывала галоп), Дюма даже удивился: как мог когда-то любить такую некрасивую женщину?

Ида Феррье, ей единственной удалось перейти из статуса любовницы Дюма-старшего в статус жены

В положенное время Белль, к которой после разрыва с Мелани открыто переехал Александр, произвела на свет девочку. Дюма ее официально признал, а заодно вспомнил и о сыне от белошвейки, Александре-младшем. Оформив отцовство, Дюма решительно и безжалостно потребовал у Катрин отдать ему 7-летнего сына. Мать пыталась бороться: то прятала мальчика под кроватью, то заставляла выскакивать в окно, когда за ним приходил полицейский комиссар. Но однажды Александра-младшего всё-таки поймали и препроводили к Александру-старшему. По наущению ревнивой Белль отец вообще запретил сыну видеться с матерью. Хотя настоящие неприятности для сына Катрин Лабе начались, когда отец сменил пассию.

Ида Феррье была молода, белокура, толста, малоросла и очень бойка. Она сумела взять верх над Белль и перетянуть любовника к себе. Белль отныне не разрешалось видеться с дочерью, так же как Катрин Лабе — с сыном. У Иды вообще был характер дай Бог каждому генералу! Она сумела добиться даже того, что Дюма на ней женился. Накануне свадьбы знакомый спросил у Александра, зачем он это делает. «Да чтобы отделаться от неё, голубчик!» С дочерью Дюма Ида поладила легко, а вот сына невзлюбила. И мальчика отдали в пансион…

Бастард и дама с камелиями

Много позже Александр Дюма-младший отзывался об Александре Дюма-старшем так: «Отец — большое дитя, с которым мне пришлось научиться нянчиться ещё в раннем детстве». А старший младшему говорил: «Когда у тебя самого родится сын, люби его, как я люблю тебя, но не воспитывай так, как я тебя воспитывал!» Ещё бы… Нелёгкое детство выпало Александру-сыну. В пансионе Губо обучались очень богатые и родовитые мальчики. Как сын белошвейки мог там себя чувствовать? Тем более что матери некоторых его соучеников были клиентками Катрин Лабе. Александра унижали целыми днями. Ночью мешали спать, в столовой передавали пустые блюда, на уроках пользовались любым предлогом, чтобы спросить учителя о бастардах. Травля ожесточила младшего Дюма, а с другой стороны, заставила его болезненно остро сочувствовать соблазненным девушкам и незаконнорожденным детям.

От отца поддержки не было никакой. Ведь мачеха считала, что мальчик не оказывает ей должного уважения, и Дюма-старший шёл у нее на поводу. С сыном он держался отчуждённо и только советовал: «Напиши письмо госпоже Иде, попроси, чтобы она стала для тебя тем же, чем стала для твоей сестры, и ты будешь самым желанным для нас гостем». Всё изменилось, когда отец разошелся с Идой. Удивительно, но это она бросила Дюма! Нашла себе какого-то итальянского князя, уехала во Флоренцию. А у отца с сыном без неё установились самые нежные отношения. К этому времени Александр-младший как раз окончил пансион. «Если имеешь честь носить фамилию Дюма, приходится жить на широкую ногу, обедать в «Кафе де Пари» и ни в чём себе не отказывать. Пусть для этого придется даже утонуть в долгах», — учил отец. Поговаривали, что он делится с сыном не только своими костюмами и своими деньгами (когда они у него водились), но и любовницами. Но свою настоящую любовь Дюма-младший нашёл сам.

Дюма-сын

Он увидел Мари Дюплесси (на самом деле ее звали Альфонсина Плесси) в театре. Высокая, очень тоненькая брюнетка с глазами, будто из эмали, в простом белом атласном платье. В ней всё дышало юностью, благородством и чистотой, хотя она имела происхождение самое простое и была известной в Париже куртизанкой. Она привыкла тратить сто тысяч франков золотом в год и постоянно нуждалась в мужской любви. Мари страдала туберкулезом, а эта болезнь разжигает чувственность. Ей многое было нельзя. Например, она не переносила никаких запахов: в её квартире в больших китайских вазах стояли только камелии — цветы, лишённые аромата. От малейшего глотка шампанского её щёки вспыхивали лихорадочным румянцем, она принималась истерически хохотать и отпускать непристойности. Потом заходилась в кашле и сплёвывала в серебряный таз сгустки крови. В Дюма-сыне эта женщина пробудила и жгучую страсть, и щемящую жалость. «Она одна из последних представительниц той редкой породы куртизанок, которые обладают сердцем», — считал он.

Мари Дюплесси, дама с камелиями

Впрочем, к самому Александру Мари часто бывала бессердечна. У него не всегда хватало даже на то, чтобы оплатить ей билеты в театр, камелии, конфеты, ужин. А драгоценности, а лошади, а платья? Если радостей, которые Мари столь ценила, не мог доставить ей этот погрязший в долгах юноша без определённых занятий, то она просто прибегала к помощи других мужчин. Дюма упрекал её, что она ему постоянно лжёт. Она смеялась: «От лжи зубы белеют». В конце концов Александр написал ей: «Дорогая Мари, я не настолько богат, чтобы любить вас так, как мне хотелось бы, и не настолько беден, чтобы быть любимым так, как хотелось бы вам». Он так страдал, что отец решил увезти его от греха подальше, в путешествие по Испании, Алжиру, Тунису.

Тем временем в считаные месяцы Мари сгорела от своей болезни. Ей было всего 23 года, когда она умерла. Александр-младший узнал о случившемся, только когда вернулся в Париж и прочёл объявление в газете о распродаже мебели и личных вещей, а адрес был указан её, Мари. Обливаясь слезами, он кинулся на этот траурный аукцион, вновь увидел мебель розового дерева, бывшую некогда свидетельницей его короткого счастья, тончайшее бельё, платья. У него хватило денег только на одну золотую цепочку…

Свою боль и скорбь Дюма-сын излил в романе «Дама с камелиями». Образ Мари там был сильно приукрашен. Героиня жертвовала собой, чтобы не повредить любимому. Зато роман имел бешеный успех, так же как и пьеса, написанная на тот же сюжет позже. На премьере исполнительница роли Маргариты Готье потеряла сознание прямо на сцене, а актер, игравший Армана (альтер эго автора), порвал на ней кружева на 6 тысяч франков. Самого же Дюма забросали мокрыми от слёз букетами, когда он вышел на поклон. «Ты — мое лучшее произведение», — написал младшему Дюма старший по поводу успеха «Дамы с камелиями». С тех пор Александров Дюма в литературе стало два, а, чтобы их не путали, пришлось одному именоваться Дюма-отец, другому Дюма-сын.

О замке Монте-Кристо

Тем временем Дюма-отец от сочинения пьес про себя самого перешёл к историческим драмам, потом к историческим романам, а там уж «фабрика романов» заработала на полную мощь, и доходы приносила вполне фабричные. Он, впрочем, умудрялся спускать всё. После успеха романа «Граф Монте-Кристо» Александр-старший решил обзавестись одноименным поместьем. По дороге из Буживаля в Сен-Жермен выбрал участок, пригласил архитектора:

Замок Монте-Кристо

— Разбейте мне здесь английский парк, здесь устройте готический павильон, здесь — каскады водопадов, а здесь — замок в стиле Возрождения.

— Но, господин Дюма, тут глинистая почва. Все ваши строения поползут, или придется вложить несколько сот тысяч франков!

— Надеюсь, никак не меньше, — подмигнул архитектору Дюма.

Готический павильон (его ещё называют замком Иф), здесь Дюма устроил себе рабочий кабинет

Он вложил в строительство 400 тысяч и считал, что нужно вложить ещё 100, которых у него уже не было. Каково же было всеобщее изумление, когда выяснилось, что Дюма не стал оформлять никаких бумаг на землю, подтверждавших его права, просто заключил с крестьянами, раньше сажавшими на месте замка капусту, устное «джентльменское» соглашение. «Представляете, если прежние хозяева вдруг вздумают снова распахать своё поле и выращивать капусту, Дюма будет обязан снести замок! «Монте-Кристо» — одно из самых прелестных безумств, которые когда-либо совершались», — восхищался Бальзак.

В замке постоянно жили какие-то люди, половину которых Дюма и знать не знал. Не говоря уж о многочисленных любовницах. Писатель вообще был до крайности щедр. Гордился: «Я никогда и никому не отказывал в деньгах, за исключением собственных кредиторов». Однажды у Дюма попросили 20 франков на похороны судебного исполнителя, умершего в бедности, так он дал 40: «Похороните двух исполнителей!» А тут грянула очередная революция, литературные доходы резко упали, кредиторы стали требовать свои деньги, и даже бывшая жена подала на Дюма в суд, требуя астрономических алиментов. У Александра совершенно не осталось денег. Однажды мажордом в «Монте-Кристо» сообщил: «Сударь, у нас вышло всё вино для прислуги. В погребе — только шампанское. Прикажите выдать 10 франков». — «У меня нет денег. Пусть для разнообразия пьют шампанское!» Кончилось тем, что «Монте-Кристо» был продан за долги.

Дюма в России

Но Дюма не слишком расстроился. Он прожил еще 22 года, и каждый раз, когда ему удавалось снова немного разбогатеть, принимался тратить с удвоенной силой. Он пережил ещё множество приключений. Ездил в Россию — просто так, развеяться. На самом деле он давно собирался съездить, да его не пускали: император Николай I не простил писателю романа «Записки учителя фехтования» — о любви гвардейского офицера-декабриста и французской модистки, последовавшей за ним в Сибирь. Царская цензура запретила роман, но все тайком читали его, не исключая самой императрицы. Когда же император умер, Дюма приехал в Россию и даже, посещая Нижегородскую ярмарку, встретил графа и графиню Анненковых — прототипов своих героев (в XX веке вторую жизнь всей этой истории даст фильм «Звезда пленительного счастья»).

Потом Дюма ездил ещё в Италию, там встал на сторону Гарибальди, расхаживал в красной рубашке, получил при новом правительстве должность смотрителя античных памятников в Неаполе, руководил раскопками Помпеи, основал газету… А в итоге заслужил чёрную неблагодарность от жителей Неаполя, устроивших демонстрацию перед его окнами: «Прочь, чужеземец! Александра Дюма — в море!» Пришлось возвращаться домой. Правда, Дюма прихватил с собой одну молодую итальянку, столь охочую до любви, что её муж-итальянец обматывал ей вокруг бедер мокрые полотенца, чтобы утихомирить темперамент. Но старик Александр и такой любовнице ухитрялся изменять, так что синьора в конце концов рассердилась и уехала обратно в Неаполь, прихватив все деньги, что нашлись в шкатулке у Дюма.

С последней любовью — Адой Менкен

Последней любовью Александра стала американская наездница Ада Менкен. Парочка так откровенно вела себя на публике, что Париж возроптал! После того как Ада, наконец, уехала гастролировать дальше, Дюма-сын сделал попытку усмирить отца, женив на… Катрин Лабе, собственной матери. Старик согласился — отказалась Катрин. «Мне уже за семьдесят, я живу тихо и скромно, а господин Дюма перевернул бы вверх дном мою маленькую квартиру. Он опоздал на сорок лет».

Это действительно поразительно, сколько успел этот человек за свою не такую уж и длинную жизнь — 68 лет. В последние свои дни Дюма показал сыну два луидора: «Вот что осталось от моего состояния. А ещё говорят, что я мот. Ничего подобного! Когда-то я приехал в Париж с двумя луидорами в кармане. И вот они всё ещё целы!» Старика не стало, и парижане тут же воздвигли ему памятник. Дюма-сын каждый день навещал его и говорил: «Здравствуй, папа!»

В противоположность отцу, Дюма-сын ударился в морализаторство. После «Дамы с камелиями», проникнутой сочувствием к куртизанке, он писал совсем другие пьесы — обличающие моральную деградацию общества. Одна из его драм называлась «Господин Альфонс» — о продажном мужчине; так французский язык обогатился новым понятием. Флобер ехидничал: «Господин Дюма одержим навязчивой идеей: не позволять задирать юбки».

Лидия Нессельроде

Но сам Александр, как ни старался, никак не мог сделаться образцом нравственности. Сначала он влюбился в русскую графиню Лидию Нессельроде — невестку русского премьер-министра (и дочь московского генерал-губернатора Закревского). Она сбежала в Париж от мужа, упивалась свободой и проматывала состояние. Александр называл её «дама с жемчугами»: у неё было жемчужное ожерелье длиной семь метров. В конце концов муж силой увёз её в Россию. Дюма помчался за возлюбленной, но русские таможенники получили приказ не пускать его в страну. Проведя две недели на деревенском постоялом дворе, Александр тщетно старался связаться с Лидией, оброс бородой, отчаялся. А она в Петербурге тем временем уже закрутила новый роман.

Через несколько лет Дюма-сын снова влюбился в русскую, и опять в замужнюю — княгиню Надежду Нарышкину. Она родила ему двух дочерей, а когда законный муж умер, вышла за Дюма замуж. Они жили почти счастливо и умерли в один год, а именно в 1895 году. Надежда чуть раньше, Александр чуть позже. И это «чуть» оказалось существенным, потому что 70-летний писатель, овдовев, успел ещё раз жениться. Оказывается, целых 7 лет он состоял в тайной связи с совсем молодой женщиной — Анриеттой Эскалье, дочерью своих друзей. В последние дни Дюма-сын признался: «Когда-то я осуждал своего отца так же горячо, как и любил. И только в глубокой старости я его понял. Тот, в ком течет кипучая кровь Дюма, не способен запретить себе любить!» А что они вообще были способны запретить себе, эти неукротимые Дюма?

Ирина Стрельникова #СовсемДругойГород

Александр Дюма-отец с дочерью Мари (кстати, она тоже была писательницей) Огюст Маке, соавтор «Трёх мушкетёров» Надежда Нарышкина, жена Дюма-сына Дюма-сын в собственном кабинете

drug-gorod.ru

Глава первая «ГРАФ МОНТЕ-КРИСТО»

Глава первая

«ГРАФ МОНТЕ-КРИСТО»

Имя Монте-Кристо – ключ к пониманию как творчества, так и жизни Дюма. Так назвал он свой самый популярный после «Трех мушкетеров» роман, и так же назвал он тот чудовищный дом, который был предметом его гордости и причиной его разорения; это имя лучше всего вызывает в нашей памяти его извечные мечты о роскоши и справедливости.

Как родилась у Дюма идея книги? Это произошло не сразу. В «Беседах» Дюма рассказывает, что в 1842 году, в бытность свою во Флоренции, Жером Бонапарт, экс-король Вестфалии, поручил ему сопровождать своего сына (принца Наполеона) на остров Эльбу – одно из самых священных для императорского дома мест. Дюма было тогда сорок лет, принцу – восемнадцать; однако писатель оказался моложе своего подопечного. Они пристали к Эльбе, исходили остров вдоль и поперек, а затем отправились поохотиться на соседний островок Пианозу, где в изобилии водились зайцы и куропатки. Их проводник, окинув взглядом вздымавшуюся над морем живописную скалу, напоминающую по форме сахарную голову, сказал:

– Если ваши превосходительства соблаговолят посетить этот остров, они смогут там великолепно поохотиться.

– А как называют этот благословенный остров?

– Его называют островом Монте-Кристо.

Это имя очаровало Дюма.

– Монсеньор, – обратился он к принцу, – в память о нашем путешествии я назову «Монте-Кристо» один из романов, который когда-нибудь напишу.

Вернувшись на следующий год во Францию, Дюма заключил с издателями Бетюном и Плоном договор, по которому обязался написать для них восьмитомный труд под общим заглавием «Парижские путевые записки». Дюма намеревался совершить продолжительную прогулку в глубины истории и археологии, но издатели сказали ему, что они мыслят этот труд совершенно иначе. Им вскружила головы удача Эжена Сю, чьи недавно вышедшие «Парижские тайны» имели потрясающий успех; им хотелось бы, чтобы Дюма написал для них приключенческий роман, действие которого разворачивалось бы в Париже.

Убедить Дюма было нетрудно, его не пугали самые дерзкие проекты. Он сразу же принялся за поиски интриги. А между тем когда-то, давным-давно, он заложил страницу в пятом томе труда Жака Пеше «Записки. Из архивов парижской полиции». Его поразила одна из глав под названием «Алмаз отмщения». «История эта сама по себе, – писал потом Дюма в письме, свидетельствовавшем о его неблагодарности, – была попросту глупой. Однако она походила на раковину, внутри которой скрывается жемчужина. Жемчужина бесформенная, необработанная, не имеющая еще никакой ценности, – короче говоря, жемчужина, нуждавшаяся в ювелире…»

Сам Пеше когда-то действительно служил в парижской префектуре полиции. Из архивных папок он сумел извлечь шесть томов «Записок», которые и ныне могли бы послужить неисчерпаемым источником для авторов бульварных романов. Вот та любопытная история, которая привлекла внимание Александра Дюма.

В 1807 году жил в Париже молодой сапожник Франсуа Пико. Он был беден, но очень хорош собой и имел невесту. В один прекрасный день Пико, надев свой лучший костюм, отправился на площадь Сент-Оппортюн, к своему другу, кабатчику, который, как и он сам, был уроженцем города Нима. Кабатчик этот, Матье Лупиан, хотя его заведение и процветало, не мог равнодушно видеть чужую удачу. В кабачке Пико встретил трех своих земляков из Гара, которые тоже были друзьями хозяина. Когда они принялись подшучивать над его франтовским нарядом, Пико объявил, что в скором времени женится на красавице сироте Маргарите Вигору; у влюбленной в него девушки было к тому же приданое в сто тысяч франков золотом. Четверо друзей онемели от изумления, так поразила их удача сапожника.

– А когда состоится свадьба?

– В следующий вторник.

Не успел Пико уйти, как Лупиан, человек завистливый и коварный, сказал:

– Я сумею отсрочить это торжество.

– Как? – спросили его приятели.

– Сюда с минуты на минуту должен прийти комиссар. Я скажу ему, что, по моим сведениям, Пико является английским агентом. Его подвергнут допросу, он натерпится страху, и свадьба будет отложена.

Однако наполеоновская полиция в те времена не любила шутить с политическими преступниками, и один из трех земляков, по имени Антуан Аллю, заметил:

– Это скверная шутка.

Зато остальным идея показалась забавной.

– Когда и повеселиться, как не на карнавале, – говорили они.

Лупиан сразу же приступил к делу. Ему повезло: он напал на недостаточно осмотрительного, но весьма ретивого комиссара, который счел, что ему представляется возможность отличиться и, даже не произведя предварительного следствия, настрочил донос на имя министра полиции, самого Савари, герцога Ровиго. Герцог был в то время очень обеспокоен повстанческим движением в Вандее. «Этот Пико, – подумал он, – несомненно тайный агент Людовика XVIII». И вот бедного малого поднимают среди ночи с постели, и он бесследно исчезает. Родители и невеста пытаются навести справки, но розыски не дают никаких результатов, и они в конце концов смиряются: отсутствующий всегда виноват.

Проходит семь лет. Наступил 1814 год. Империя Наполеона пала. Человек, до времени состарившийся от перенесенных страданий, выходит из замка Фенестрель, где он пробыл в заключении целых семь лет… Это Франсуа Пико, изможденный, ослабевший, изменившийся до неузнаваемости. Там, в тюрьме, Пико преданно ухаживал за арестованным по политическим мотивам итальянским прелатом, дни которого были сочтены. Перед смертью тот на словах завещал ему все свое состояние и, в частности, спрятанный в Милане клад: алмазы, ломбардские дукаты, венецианские флорины, английские гинеи, французские луидоры и испанские монеты.

По выходе из замка Пико пускается на поиски клада, а найдя его, прячет в надежное место и под именем Жозефа Люше возвращается в Париж. Там он появляется в квартале, в котором жил до ареста, и наводит справки о сапожнике Пьере-Франсуа Пико, том самом, который в 1807 году собирался жениться на богатой мадемуазель Вигору. Ему рассказывают, что причиной гибели этого юноши была злая шутка, которую сыграли с ним во время карнавала четыре весельчака. Невеста Пико два года его оплакивала, а потом, сочтя, что он погиб, согласилась выйти замуж за кабатчика Лупиана – вдовца с двумя детьми. Пико осведомляется об остальных участниках карнавальной шутки. Кто-то говорит ему: «Вы можете узнать их имена у некоего Антуана Аллю, который проживает в Ниме».

Пико переодевается итальянским священником и, зашив в одежду золото и драгоценности, отправляется в Ним, где он выдает себя за аббата Балдини. Антуан Аллю, прельстившись прекрасным алмазом, называет имена трех остальных участников роковой карнавальной шутки. А через несколько дней в кабачок Лупиана нанимается официант по имени Проспер. Этому человеку с лицом, изможденным страданиями, одетому в поношенный костюм, можно дать на вид не менее пятидесяти лет. Но это тот же Пико в новой личине. Оба уроженца Нима, имена которых выдал Аллю, по-прежнему остаются завсегдатаями кабачка. Как-то один из них, Шамбар, не приходит в обычное время. Вскоре становится известно, что накануне в пять часов утра он был убит на мосту Искусств. В ране торчал кинжал с надписью на рукоятке: «Номер первый».

От первого брака у кабатчика Лупиана остались сын и дочь. Дочь его, девушка лет шестнадцати, хороша как ангел. В городе появляется хлыщ, выдающий себя за маркиза, обладателя миллионного состояния. Он соблазняет девушку. Забеременев, она вынуждена во всем признаться Лупиану. Лупиан легко и даже с радостью прощает дочь, поскольку элегантный господин выражает полную готовность сделать своей женой ту, которая в недалеком будущем станет матерью его ребенка. Он и впрямь сочетается с ней гражданским и церковным браком, но сразу после благословения, когда гости готовятся приступить к свадебному ужину, разносится весть о том, что супруг бежал. Супруг этот оказался выпущенным из заключения каторжником и, разумеется, не был ни маркизом, ни миллионером. Родители невесты вне себя от ужаса. А в следующее воскресенье дом, где живет семья и помещается кабачок, сгорает дотла в результате загадочного поджога. Лупиан разорен. Лишь два человека ему верны: это его друг Солари (последний оставшийся в живых из былых завсегдатаев кабачка) и официант – виновник всех несчастий, постигших ничего не подозревающего кабатчика. Как и следовало ожидать, Солари, в свою очередь, погибает от яда. К черному сукну, покрывающему его гроб, прикреплена записка с надписью печатными буквами: «Номер второй».

Сын кабатчика молодой Эжен Лупиан – безвольный шалопай. Хулиганам, неизвестно откуда появившимся в городе, без труда удается втянуть его в свою компанию. Вскоре Эжен попадается на краже со взломом, и его приговаривают к двадцати годам тюремного заключения. Семейство Лупиан скатывается в бездну позора и нищеты. Деньги, добрая репутация, счастье – все исчезает в стремительной лавине следующих одна за другой катастроф. «Прекрасная мадам Лупиан», урожденная Маргарита Вигору, умирает от горя. Так как у нее с Лупианом не было детей, остатки ее состояния Лупиан вынужден вернуть родственникам, которые являются ее прямыми наследниками. И тут на сцену выступает официант Проспер: он предлагает разоренному хозяину все свои сбережения при условии, что прелестная Тереза, дочь Лупиана и жена беглого каторжника, станет его любовницей. Чтобы спасти отца, гордая красавица соглашается.

От бесконечных несчастий Лупиан на грани безумия. И вот однажды вечером в темной аллее Тюильри перед ним внезапно возникает человек в маске.

– Лупиан, помнишь ли ты 1807 год?

– Почему именно 1807-й?

– Потому что в этом году ты совершил преступление.

– Какое преступление?

– А не припоминаешь ли ты, как, позавидовав другу своему Пико, упрятал его в тюрьму?

– Бог покарал меня за это… жестоко покарал.

– Не Бог тебя покарал, а Пико, который, чтобы утолить жажду мщения, заколол Шамбара, отравил Солари, сжег твой дом, опозорил твоего сына и выдал твою дочь за каторжника. Так знай, что под личиной официанта Проспера скрывался Пико. А теперь настал твой последний час, потому что ты будешь Номером третьим.

Лупиан падает. Он убит. Пико уже у выхода из Тюильри, но тут его хватает чья-то железная рука, ему затыкают рот и куда-то увлекают под покровом темноты. Он приходит в себя в подвале, где находится с глазу на глаз с незнакомым человеком.

– Ну как, Пико? Я вижу, мщение кажется тебе детской забавой? Ты потратил десять лет жизни на то, чтобы преследовать трех несчастных, которых тебе следовало бы пощадить… Ты совершил чудовищные преступления и меня сделал их соучастником, потому что я выдал тебе имена виновников твоего несчастья. Я – Антуан Аллю. Издалека следил я за твоими злодеяниями. И, наконец, понял, кто ты такой. Я поспешил в Париж, чтобы разоблачить тебя перед Лупианом. Но, видно, дьявол был на твоей стороне и тебе удалось опередить меня.

– Где я нахожусь?

– Не все ли тебе равно? Ты там, где тебе не от кого ждать ни помощи, ни милосердия.

Месть за месть. Пико зверски убит. Его убийца уезжает в Англию. В 1828 году Аллю, тяжело заболев, призывает католического священника, который под его диктовку записывает во всех подробностях этот леденящий кровь рассказ, и разрешает священнику после его смерти передать эту исповедь французскому суду.

Исповедник в точности исполняет последнюю волю Антуана Аллю и передает этот бесценный документ в архивы парижской полиции, где с ним и ознакомился Жак Пеше.

Для Дюма, Бальзака или Эжена Сю в этой истории заключался готовый роман. И не только для них, но и для читающей публики. Уже в течение многих тысячелетий страждущее человечество утешает себя мифами о торжестве справедливости. Из мифических персонажей наибольшей популярностью пользуются Волшебник и Вершитель Правосудия. Униженные и оскорбленные с надеждой, не ослабевающей от разочарований, уповают на Бога или героя, который исправит все ошибки, покарает злодеев и вознаградит наконец праведников, посадив их одесную. Древние наделяли Вершителя Правосудия большой физической силой; примером тому может служить Геракл. Дюма в память о своем отце-генерале с успехом воскресил в образе Портоса миф о Геракле.

В «Тысяче и одной ночи» Вершитель Правосудия становится магом. Сила его носит уже не столько физический, сколько оккультный характер. Он может спасти невинного, уведя его далеко от преследователей, может открыть беднякам пещеры, полные драгоценностей.

В эпоху Дюма Волшебник превращается в набоба, обладателя гигантского состояния, которое позволяет ему осуществлять самые дерзновенные фантазии. Дюма всегда мечтал быть таким распределителем земных благ. И в пределах, к сожалению, весьма ограниченных его собственными денежными затруднениями, он тешил себя, играя эту роль по отношению к своим друзьям и любовницам. Все его золото можно было уложить в один кубок, но он расшвыривал его жестом столь широким, что ему мог позавидовать любой набоб. Дюма доставляло большое удовольствие сделать своего героя баснословным богачом, пригоршнями раскидывающим направо и налево сапфиры, алмазы, изумруды и рубины. К тому же Дюма очень хотелось, чтобы этот герой был бы еще и мстителем во имя великой цели. Ведь и у самого Дюма, несмотря на всю широту его натуры, накопилось много обид как против общества, так и против отдельных личностей. Его отца-генерала травили, самого Дюма преследовали кредиторы, обливали грязью всевозможные клеветники. Он разделял со многими обиженными ту жажду мщения, которая еще со времен «Орестейи» вдохновляла людей на создание стольких шедевров. И ему очень хотелось хотя бы в романе вознаградить себя за все те несправедливости, которые он терпел от общества.

Пеше дал ему готовую интригу. А подлинные истории могут служить великолепной основой, если к ним приложит руку настоящий художник. Дюма уже довольно далеко зашел в своей работе, когда его друг Маке пробудил в нем некоторые сомнения.

«Я рассказал ему о том, что я сделал, и о том, что мне еще оставалось сделать.

– Мне кажется, – заметил он, – что вы опускаете самые интересные моменты жизни героя… а именно – его любовь к Каталонке, измену Данглара и Фернана, десятилетнее заключение с аббатом Фариа.

– Я расскажу обо всем этом, – говорю я.

– Не можете же вы рассказывать четыре или пять томов, а здесь получится не меньше.

– Возможно, вы правы. Приходите ко мне завтра. Мы потолкуем об этом.

Весь вечер, всю ночь и утро я думал о его замечаниях, и они показались мне настолько справедливыми, что под конец совсем вытеснили мой первоначальный замысел. И вот когда Маке на следующий день зашел ко мне, он увидел, что роман разбит на три четко разграниченные части, озаглавленные: Марсель – Париж – Рим. В тот же вечер мы совместно с Маке набросали план первых пяти частей. Первую часть мы отвели под экспозицию, в трех последующих речь должна была идти о заточении в замке Иф, в пятой – о бегстве из замка и вознаграждении семейства Морель. Все остальные части, хоть и не были разработаны в деталях, были в общем ясны.

Маке считал, что он оказал мне всего-навсего дружескую услугу. Я полагаю, что он проделал работу соавтора…»

А теперь настало время рассказать о том, как Дюма использовал «Записки» Пеше.

Герой Дюма, Эдмон Дантес, как и Франсуа Пико, готовится к свадьбе с любимой девушкой в тот самый момент, когда над ним разражаются невероятные несчастья. Как в истории, рассказанной Пеше, невеста Пико выходит замуж за Лупиана, так и у Дюма рыбак Фернан отнимает у Эдмона Мерседес. Но Дюма раздвоил личность Лупиана: он сделал на его материале двух героев – Фернана и предателя Данглара. Следователь Вильфор, видевший в гибели Дантеса лишь средство сделать карьеру, имел живым прототипом того самого ретивого комиссара, который с такой готовностью принял на веру клеветнический донос Лупиана.

Аббат Фариа, товарищ Эдмона Дантеса по заточению в замке Иф, становится на место миланского прелата, завещавшего свои сокровища Франсуа Пико. После того как он бежал из замка и стал богат, Дантес последовательно перевоплощается в аббата Бузони, в Синдбада-морехода, в лорда Уилмора и в графа Монте-Кристо, точно так же Пико выдавал себя за Жозефа Люше, аббата Балдини и официанта Проспера.

Не оставил без внимания Дюма и тот факт, что дочь Лупиана, обольщенная самозванцем, надеялась, выйдя замуж за уголовного преступника, выдававшего себя за маркиза, породниться с самыми знатными домами. Этот эпизод легко поддавался романизации. И он, в свою очередь, вводит в дом Дангларов Бенедетто, незаконного сына Вильфора, осужденного за мошенничество, воровство и подлоги и сосланного на тулонскую каторгу. Убежав с каторги, этот арестант так удачно выдает себя за итальянского князя, что очаровательная Эжени, дочь Данглара, отдает ему руку. В день, когда должно состояться торжественное подписание брачного контракта, жениха арестуют по обвинению в убийстве.

Но не из «Записок» было взято гениальное, мгновенно запечатлевающееся в памяти название романа «Граф Монте-Кристо». В реторту с таинственным составом, из которого выходят шедевры, было подбавлено новое бесценное вещество, и произошло это в тот самый день, когда Дюма отправился охотиться на островок близ Эльбы.

Живой Пико был слишком кровожаден в своей мести, чтобы стать популярным героем. И Дюма сделал Дантеса не свирепым убийцей, а неумолимым мстителем. Пико собственноручно убивает своих врагов. Он мстит за себя сам, тогда как Дантес направляет руку судьбы. Фернан, успевший стать генералом, графом де Морсером и супругом Мерседес, кончает жизнь самоубийством, Данглар разорен, Вильфор сходит с ума. Чтобы бросить луч света в это царство мрака и заодно придать роману колорит «Тысячи и одной ночи», Дюма снабжает Монте-Кристо любовницей гречанкой Гайдэ, дочерью паши Янины. Именно о такой великолепной рабыне всю жизнь мечтал сам Дюма.

К концу книги Эдмон Дантес, пресытившись мщением, наделяет приданым дочь своего врага мадемуазель Вильфор и выдает ее замуж за сына своего друга Мореля. Но когда молодые люди хотят отблагодарить своего благодетеля и спрашивают у моряка Джакопо: «Где граф? Где Гайдэ?» – Джакопо указывает рукой на горизонт.

«Они обратили взгляд туда, куда указывал моряк, и вдали, на темно-синей черте, отделявшей небо от моря, они увидели белый парус не больше крыла морской чайки».

Итак, «Граф Монте-Кристо» заканчивается так же, как заканчиваются фильмы Чаплина – кадром, на котором мы видим силуэт человека, уходящего вдаль.

Следующая глава

biography.wikireading.ru

Александр Дюма (отец): создатель «Графа Монте Кристо»

24 июля 1802 года родился французский писатель Александр Дюма (отец), чьи приключенческие романы сделали его одним из самых читаемых французских авторов в мире. Сегодня мы решили напомнить вам биографию знаменитого писателя.

Александр Дюма (отец) — французский писатель, журналист, драматург, автор популярных приключенческих романов, выдвинувших его в число наиболее известных и читаемых в мире французских литераторов. К его имени добавляют слово «отец», т. к. сына тоже звали Александром, и он тоже снискал известность на литературном поприще.

Александр Дюма (отец) родился 24 июля 1802 года

Родиной Александра Дюма был небольшой городок Виллер-Котре неподалеку от Парижа, где он родился в семействе известного кавалерийского генерала наполеоновской армии. Александр по линии отца был квартеронцем: его бабушка была чернокожей. Отец в 1806 г. умер, оставив семью в достаточно плачевном положении, во всяком случае, на качественное образование у матери денег не хватило, и Александр пополнял багаж знаний много читая.

Бабушка Александра Дюма (отца) была чернокожей

В родном городке Дюма встретил юность. Друг Александра, который любил бывать в парижских театрах, укрепил его в намерении стать драматургом. У их семьи благодаря отцу остались кое-какие связи в Париже, и перебравшийся в столицу в 1822 г. молодой человек смог устроиться в канцелярию при герцоге Орлеанском и параллельно принялся восполнять пробелы в образовании.

Первыми опубликованными сочинениями Александра Дюма-отца были водевили, пьесы и журнальные статьи. Дебютный водевиль «Охота на любовь» сразу приняли к постановке, что вдохновило на написание драмы. «Генрих III и его двор» была встречена публикой очень тепло, успех имели и последующие его драматические произведения, благодаря чему творчество превратилось для Дюма в источник неплохих доходов. Назвать его пьесы совершенными с художественной точки зрения было бы преувеличением, но молодой драматург обладал даром удержания внимания до конца представления, даже откровенно слабые пьесы при его соавторстве обретали новую, успешную жизнь, собирали полные залы.

Александр Дюма (отец) в юности

Июльская революция 1830 г. вовлекла Дюма в активную общественную деятельность. Став на сторону оппозиции, он из-за угрозы ареста вынужден был бежать в Швейцарию. 1835 г. ознаменовался в его биографии выходом первого исторического романа — «Изабелла Баварская», который, по задумке писателя, должен был положить начало крупному циклу произведений, освещавших большой период жизни его страны. В 1840 г. он вступил в брак с актрисой Идой Ферьер, но это не мешало ему иметь романы на стороне. В 1844 г. супруги, не оформляя в дальнейшем развода, фактически прекратили отношения.

Вдохновленный успехом «Изабеллы Баварской», в 40-ые гг. Александр Дюма публикует в газетах историко-приключенческие романы, благодаря которым он стал писателем с мировым именем: «Три мушкетера» (1844) и два продолжения трилогии — «Двадцать лет спустя» (1845), «Виконт де Бражелон, или Десять лет спустя» (1848−1850), «Граф Монте-Кристо» (1844−1845), «Королева Марго», (1846), «Мадам де Монсоро» (1846), «Две Дианы» (1846), «Сорок пять» (1848). Литературная деятельность приносила Дюма очень хорошие доходы, однако писатель тратил все деньги, не желая отказывать себе в роскоши. В 1851 г. ему даже пришлось скрываться от кредиторов в Бельгию.

Александр Дюма-отец тратил все деньги, не желая отказывать себе в роскоши

На протяжении 1858−1859 гг. Дюма путешествовал по России, и впечатления от поездок легли в основу пятитомника путевых заметок «Из Парижа в Астрахань». Будучи знакомым с Гарибальди, Дюма-отец в течение трех лет был участником итальянского национально-освободительного движения, в 1860 г. ходил в поход на Сицилию. Когда между Австрией и Пруссией шла война, в 1866 г. он был военным корреспондентом. В последние годы жизни был на грани нищеты и существовал за счет поддержки детей.

На его смерть 6 декабря 1870 г. в г. Пюи практически не обратили внимания: в это время прусские войска оккупировали Францию. Три года участвовал в борьбе за объединённую Италию. Известие о первых поражениях французов во время франко-прусской войны Дюма воспринял как личное горе. Вскоре его настиг первый удар. Полупарализованный он успел добраться до дома сына, где и скончался через несколько месяцев.

В 2002 году прах Дюма-отца перезахоронили в парижском Пантеоне

Александр Дюма (отец) с дочерью Мари Александриной

Литературное наследие писателя поражает воображение: в полное собрание его сочинений вошло более тысячи томов. В связи с этим часто говорят о работавших под «брендом Дюма» соавторах, помощниках, литературных неграх, хотя и сам писатель славился очень высокой работоспособностью и огромным трудолюбием. Его имя пока никто не смог потеснить с первой строчки мирового рейтинга наиболее плодовитых литераторов.

diletant.media

Александр Дюма-отец. Произведения. ​Граф Монте-Кристо

(Отрывок)

Часть первая

I. Марсель. Прибытие

Двадцать седьмого февраля 1815 года дозорный Нотр-Дам де-ла-Гард дал знать о приближении трехмачтового корабля «Фараон», идущего из Смирны, Триеста и Неаполя.

Как всегда, портовый лоцман тотчас же отбыл из гавани, миновал замок Иф и пристал к кораблю между мысом Моржион и островом Рион.

Тотчас же, по обыкновению, площадка форта Св. Иоанна наполнилась любопытными, ибо в Марселе прибытие корабля всегда большое событие, особенно если этот корабль, как «Фараон», выстроен, оснащен, гружен на верфях древней Фокеи и принадлежит местному арматору.

Между тем корабль приближался; он благополучно прошел пролив, который вулканическое сотрясение некогда образовало между островами Каласарень и Жарос, обогнул Помег и приближался под тремя марселями, кливером и контрбизанью, но так медленно и скорбно, что любопытные, невольно почуяв несчастье, спрашивали себя, что бы такое могло с ним случиться. Однако знатоки дела видели ясно, что если что и случилось, то не с самим кораблем, ибо он шел, как полагается хорошо управляемому судну: якорь был готов к отдаче, ватербакштаги отданы, а рядом с лоцманом, который готовился ввести «Фараон» узким входом в марсельскую гавань, стоял молодой человек, проворный и зоркий, наблюдавший за каждым движением корабля и повторявший каждую команду лоцмана.

Безотчетная тревога, витавшая над толпою, с особой силой охватила одного из зрителей, так что он не стал дожидаться, пока корабль войдет в порт; он бросился в лодку и приказал грести навстречу «Фараону», с которым и поравнялся напротив бухты Резерв.

Завидев этого человека, молодой моряк отошел от лоцмана и, сняв шляпу, стал у борта.

Это был юноша лет восемнадцати – двадцати, высокий, стройный, с красивыми черными глазами и черными, как смоль, волосами; весь его облик дышал тем спокойствием и решимостью, какие свойственны людям, с детства привыкшим бороться с опасностью.

– А! Это вы, Дантес! – крикнул человек в лодке. – Что случилось? Почему все так уныло у вас на корабле?

– Большое несчастье, господин Моррель, – отвечал юноша, – большое несчастье, особенно для меня: у Чивита-Веккии мы лишились нашего славного капитана Леклера.

– А груз? – живо спросил арматор.

– Прибыл в целости, господин Моррель, и, я думаю, в этом отношении вы будете довольны… Но бедный капитан Леклер…

– Что же с ним случилось? – спросил арматор с видом явного облегчения. – Что случилось с нашим славным капитаном?

– Он скончался.

– Упал за борт?

– Нет, умер от нервной горячки, в страшных мучениях, – сказал Дантес. Затем, обернувшись к экипажу, он крикнул: – Эй! По местам стоять! На якорь становиться!

Экипаж повиновался. Тотчас же восемь или десять матросов, из которых он состоял, бросились кто к шкотам, кто к брасам, кто к фалам, кто к кливер-ниралам, кто к гитовам.

Молодой моряк окинул их беглым взглядом и, видя, что команда выполняется, опять повернулся к своему собеседнику.

– А как же случилось это несчастье? – спросил арматор, возобновляя прерванный разговор.

– Да самым неожиданным образом. После продолжительного разговора с комендантом порта капитан Леклер в сильном возбуждении покинул Неаполь; через сутки у него началась горячка; через три дня он был мертв… Мы похоронили его, как полагается, и теперь он покоится, завернутый в холст с ядром в ногах и ядром в головах, у острова Дель-Джильо. Мы привезли вдове его крест и шпагу. Стоило, – прибавил юноша с печальной улыбкой, – стоило десять лет воевать с англичанами, чтобы умереть, как все, в постели!

– Что поделаешь, Эдмон! – сказал арматор, который, по-видимому, все более и более успокаивался. – Все мы смертны, и надо, чтобы старые уступали место молодым, – иначе все бы остановилось. И так как вы говорите, что груз…

– В полной сохранности, господин Моррель, я вам ручаюсь. И я думаю, что вы продешевите, если удовольствуетесь барышом в двадцать пять тысяч франков.

И видя, что «Фараон» уже миновал круглую башню, он крикнул:

– На марса-гитовы! Кливер-нирал! На бизань-шкот! Якорь к отдаче изготовить!

Приказание было исполнено почти с такой же быстротой, как на военном судне.

– Шкоты отдать! Паруса на гитовы!

При последней команде все паруса упали, и корабль продолжал скользить еле заметно, двигаясь только по инерции.

– А теперь не угодно ли вам подняться, господин Моррель, – сказал Дантес, видя нетерпение арматора. – Вот и господин Данглар, ваш бухгалтер, выходит из каюты. Он сообщит вам все сведения, какие вы только пожелаете. А мне надобно стать на якорь и позаботиться о знаках траура.

Вторичного приглашения не понадобилось. Арматор схватился за канат, брошенный Дантесом, и с ловкостью, которая сделала бы честь любому моряку, взобрался по скобам, вбитым в выпуклый борт корабля, а Дантес вернулся на свое прежнее место, уступая разговор тому, кого он назвал Дангларом, который, выйдя из каюты, действительно шел навстречу Моррелю.

Это был человек лет двадцати пяти, довольно мрачного вида, угодливый с начальниками, нетерпимый с подчиненными. За это, еще более чем за титул бухгалтера, всегда ненавистный матросам, экипаж настолько же его недолюбливал, насколько любил Дантеса.

– Итак, господин Моррель, – сказал Данглар, – вы уже знаете о нашем несчастье?

– Да! Да! Бедный капитан Леклер! Это был славный и честный человек!

– А главное – превосходный моряк, состарившийся между небом и водой, каким и должен быть человек, которому доверены интересы такой крупной фирмы, как «Моррель и Сын», – отвечал Данглар.

– Мне кажется, – сказал арматор, следя глазами за Дантесом, который выбирал место для стоянки, – что вовсе не нужно быть таким старым моряком, как вы говорите, чтобы знать свое дело. Вот наш друг Эдмон так хорошо справляется, что ему, по-моему, не требуется ничьих советов.

– Да, – отвечал Данглар, бросив на Дантеса косой взгляд, в котором блеснула ненависть, – да, молодость и самонадеянность. Не успел умереть капитан, как он принял команду, не посоветовавшись ни с кем, и заставил нас потерять полтора дня у острова Эльба, вместо того чтобы идти прямо на Марсель.

– Приняв команду, – сказал арматор, – он исполнил свой долг как помощник капитана, но терять полтора дня у острова Эльба было неправильно, если только корабль не нуждался в починке.

– Корабль был цел и невредим, господин Моррель, а эти полтора дня потеряны из чистого каприза, ради удовольствия сойти на берег, только и всего.

– Дантес! – сказал арматор, обращаясь к юноше. – Подите-ка сюда.

– Простите, сударь, – отвечал Дантес, – через минуту я к вашим услугам.

Потом, обращаясь к экипажу, скомандовал:

– Отдать якорь!

Тотчас же якорь отдали, и цепь с грохотом побежала. Дантес оставался на своем посту, несмотря на присутствие лоцмана, до тех пор, пока не был выполнен и этот последний маневр.

Потом он крикнул:

– Вымпел приспустить до половины, флаг завязать узлом, реи скрестить!

– Вот видите, – сказал Данглар, – он уже воображает себя капитаном, даю вам слово.

– Да он и есть капитан, – отвечал арматор.

– Да, только не утвержден еще ни вами, ни вашим компаньоном, господин Моррель.

– Отчего же нам не оставить его капитаном? – сказал арматор. – Правда, он молод, но, кажется, предан делу и очень опытен.

Лицо Данглара омрачилось.

– Извините, господин Моррель, – сказал Дантес, подходя, – якорь отдан, и я к вашим услугам. Вы, кажется, звали меня?

Данглар отступил на шаг.

– Я хотел вас спросить, зачем вы заходили на остров Эльба?

– Сам не знаю. Я исполнял последнее распоряжение капитана Леклера. Умирая, он велел мне доставить пакет маршалу Бертрану.

– Так вы его видели, Эдмон?

– Кого?

– Маршала.

– Да.

Моррель оглянулся и отвел Дантеса в сторону.

– А что император? – спросил он с живостью.

– Здоров, насколько я мог судить.

– Так вы и самого императора видели?

– Он вошел к маршалу, когда я у него был.

– И вы говорили с ним?

– То есть он со мной говорил, – отвечал Дантес с улыбкой.

– Что же он вам сказал?

– Спрашивал о корабле, о времени отбытия в Марсель, о нашем курсе, о грузе. Думаю, что, если бы корабль был пустой и принадлежал мне, он готов был бы купить его; но я сказал ему, что я только заступаю место капитана и что корабль принадлежит торговому дому «Моррель и Сын». «А, знаю, – сказал он, – Моррели – арматоры из рода в род, и один Моррель служил в нашем полку, когда я стоял в Валансе».

– Верно! – вскричал радостно арматор. – Это был Поликар Моррель, мой дядя, который дослужился до капитана. Дантес, вы скажете моему дяде, что император вспомнил о нем, и вы увидите, как старый ворчун заплачет. Ну, ну, – продолжал арматор, дружески хлопая молодого моряка по плечу, – вы хорошо сделали, Дантес, что исполнили приказ капитана Леклера и остановились у Эльбы; хотя, если узнают, что вы доставили пакет маршалу и говорили с императором, то это может вам повредить.

– Чем же это может мне повредить? – отвечал Дантес. – Я даже не знаю, что было в пакете, а император задавал мне вопросы, какие задал бы первому встречному. Но разрешите: вот едут карантинные и таможенные чиновники.

– Ступайте, ступайте, дорогой мой.

Молодой человек удалился, и в ту же минуту подошел Данглар.

– Ну что? – спросил он. – Он, по-видимому, объяснил вам, зачем он заходил в Порто-Феррайо?

– Вполне, дорогой Данглар.

– А! Тем лучше, – отвечал тот. – Тяжело видеть, когда товарищ не исполняет своего долга.

– Дантес свой долг исполнил, и тут ничего не скажешь, – возразил арматор. – Это капитан Леклер приказал ему остановиться у Эльбы.

– Кстати, о капитане Леклере; он отдал вам его письмо?

– Кто?

– Дантес.

– Мне? Нет. Разве у него было письмо?

– Мне казалось, что, кроме пакета, капитан дал ему еще и письмо.

– О каком пакете вы говорите, Данглар?

– О том, который Дантес отвез в Порто-Феррайо.

– А откуда вы знаете, что Дантес отвозил пакет в Порто-Феррайо?

Данглар покраснел.

– Я проходил мимо каюты капитана и видел, как он отдавал Дантесу пакет и письмо.

– Он мне ничего не говорил, но если у него есть письмо, то он мне его передаст.

Данглар задумался.

– Если так, господин Моррель, то прошу вас, не говорите об этом Дантесу. Я, верно, ошибся.

В эту минуту молодой моряк возвратился. Данглар опять отошел.

– Ну что, дорогой Дантес, вы свободны? – спросил арматор.

– Да, господин Моррель.

– Как вы скоро покончили!

– Да, я вручил таможенникам списки наших товаров, а из порта прислали с лоцманом человека, которому я и передал наши бумаги.

– Так вам здесь нечего больше делать?

Дантес быстро осмотрелся.

– Нечего, все в порядке, – сказал он.

– Так поедем обедать к нам.

– Прошу прощения, господин Моррель, но прежде всего я должен повидаться с отцом. Благодарю вас за честь…

– Правильно, Дантес, правильно. Я знаю, что вы хороший сын.

– А мой отец, – спросил Дантес нерешительно, – он здоров, вы не знаете?

– Думаю, что здоров, дорогой Эдмон, хотя я его не видал.

– Да, он все сидит в своей комнатушке.

– Это доказывает по крайней мере, что он без вас не нуждался ни в чем.

Дантес улыбнулся.

– Отец мой горд, и если бы он даже нуждался во всем, то ни у кого на свете, кроме бога, не попросил бы помощи.

– Итак, навестив отца, вы, надеюсь, придете к нам?

– Еще раз извините, господин Моррель, но у меня есть другой долг, который для меня так же драгоценен.

– Да! Я и забыл, что в Каталанах кто-то ждет вас с таким же нетерпением, как и ваш отец, – прекрасная Мерседес.

Дантес улыбнулся.

– Вот оно что! – продолжал арматор. – Теперь я понимаю, почему она три раза приходила справляться, скоро ли прибудет «Фараон». Черт возьми, Эдмон, вы счастливец, подружка хоть куда!

– Она мне не подружка, – серьезно сказал моряк, – она моя невеста.

– Иногда это одно и то же, – засмеялся арматор.

– Не для нас, – отвечал Дантес.

– Хорошо, Эдмон, я вас не удерживаю. Вы так хорошо устроили мои дела, что я должен дать вам время на устройство ваших. Не нужно ли вам денег?

– Нет, не нужно. У меня осталось все жалованье, полученное за время плавания, то есть почти за три месяца.

– Вы аккуратный человек, Эдмон.

– Не забудьте, господин Моррель, что мой отец беден.

– Да, да, я знаю, что вы хороший сын. Ступайте к отцу. У меня тоже есть сын, и я бы очень рассердился на того, кто после трехмесячной разлуки помешал бы ему повидаться со мной.

– Так вы разрешите? – сказал молодой человек, кланяясь.

– Идите, если вам больше нечего мне сказать.

– Больше нечего.

– Капитан Леклер, умирая, не давал вам письма ко мне?

– Он не мог писать; но ваш вопрос напомнил мне, что я должен буду попроситься у вас в двухнедельный отпуск.

– Для свадьбы?

– И для свадьбы, и для поездки в Париж.

– Пожалуйста. Мы будем разгружаться недель шесть и выйдем в море не раньше как месяца через три. Но через три месяца вы должны быть здесь, – продолжал арматор, хлопая молодого моряка по плечу. – «Фараон» не может идти в плавание без своего капитана.

– Без своего капитана! – вскричал Дантес, и глаза его радостно заблестели. – Говорите осторожнее, господин Моррель, потому что вы сейчас ответили на самые тайные надежды моей души. Вы хотите назначить меня капитаном «Фараона»?

– Будь я один, дорогой мой, я бы протянул вам руку и сказал: «Готово дело!» Но у меня есть компаньон, а вы знаете итальянскую пословицу: «Chi ha compagno ha padrone». Но половина дела сделана, потому что из двух голосов один уже принадлежит вам. А добыть для вас второй – предоставьте мне.

– О господин Моррель! – вскричал юноша со слезами на глазах, сжимая ему руки. – Благодарю вас от имени отца и Мерседес.

– Ладно, ладно, Эдмон, есть же для честных людей бог на небе, черт возьми! Повидайтесь с отцом, повидайтесь с Мерседес, а потом приходите ко мне.

– Вы не хотите, чтобы я отвез вас на берег?

– Нет, благодарю. Я останусь здесь и просмотрю счета с Дангларом. Вы были довольны им во время плавания?

– И доволен, и нет. Как товарищем – нет. Мне кажется, он меня невзлюбил с тех пор, как однажды, повздорив с ним, я имел глупость предложить ему остановиться минут на десять у острова Монте-Кристо, чтобы разрешить наш спор; конечно, мне не следовало этого говорить, и он очень умно сделал, что отказался. Как о бухгалтере о нем ничего нельзя сказать дурного, и вы, вероятно, будете довольны им.

– Но скажите, Дантес, – спросил арматор, – если бы вы были капитаном «Фараона», вы бы по собственной воле оставили у себя Данглара?

– Буду ли я капитаном или помощником, господин Моррель, я всегда буду относиться с полным уважением к тем лицам, которые пользуются доверием моих хозяев.

– Правильно, Дантес. Вы во всех отношениях славный малый. А теперь ступайте; я вижу, вы как на иголках.

– Так я в отпуску?

– Ступайте, говорят вам.

– Вы мне позволите взять вашу лодку?

– Возьмите.

– До свидания, господин Моррель. Тысячу раз благодарю вас.

– До свидания, Эдмон. Желаю удачи!

Молодой моряк спрыгнул в лодку, сел у руля и велел грести к улице Каннебьер. Два матроса налегли на весла, и лодка понеслась так быстро, как только позволяло множество других лодок, которые загромождали узкий проход, ведущий между двумя рядами кораблей от входа в порт к Орлеанской набережной.

Арматор с улыбкой следил за ним до самого берега, видел, как он выпрыгнул на мостовую и исчез в пестрой толпе, наполняющей с пяти часов утра до девяти часов вечера знаменитую улицу Каннебьер, которой современные фокейцы так гордятся, что говорят самым серьезным образом, с своим характерным акцентом: «Будь в Париже улица Каннебьер, Париж был бы маленьким Марселем».

Оглянувшись, арматор увидел за своей спиной Данглара, который, казалось, ожидал его приказаний, а на самом деле, как и он, провожал взглядом молодого моряка. Но была огромная разница в выражении этих двух взглядов, следивших за одним и тем же человеком.

II. Отец и сын

Пока Данглар, вдохновляемый ненавистью, старается очернить своего товарища в глазах арматора, последуем за Дантесом, который, пройдя всю улицу Каннебьер, миновал улицу Ноайль, вошел в небольшой дом по левой стороне Мельянских аллей, быстро поднялся по темной лестнице на пятый этаж и, держась одной рукой за перила, а другую прижимая к сильно бьющемуся сердцу, остановился перед полуотворенной дверью, через которую можно было видеть всю каморку. В этой каморке жил его отец.

Известие о прибытии «Фараона» не дошло еще до старика, который, взобравшись на стул, дрожащей рукой поправлял настурции и ломоносы, обвивавшие его окошко. Вдруг кто-то обхватил его сзади, и он услышал знакомый голос:

– Отец!

Старик вскрикнул и обернулся. Увидев сына, он бросился в его объятия, весь бледный и дрожащий.

– Что с вами, отец? – спросил юноша с беспокойством. – Вы больны?

– Нет, нет, милый Эдмон, сын мой, дитя мое, нет! Но я не ждал тебя… Ты застал меня врасплох… это от радости. Боже мой! Мне кажется, что я умру!

– Успокойтесь, отец, это же я. Все говорят, что радость не может повредить, вот почему я так прямо и вошел к вам. Улыбнитесь, не смотрите на меня безумными глазами. Я вернулся домой, и все будет хорошо.

– Тем лучше, дитя мое, – отвечал старик, – но как же все будет хорошо? Разве мы больше не расстанемся? Расскажи же мне о твоем счастье!

– Да простит мне господь, что я радуюсь счастью, построенному на горе целой семьи, но, видит бог, я не желал этого счастья. Оно пришло само собой, и у меня нет сил печалиться. Капитан Леклер скончался, и весьма вероятно, что благодаря покровительству Морреля я получу его место. Понимаете, отец? В двадцать лет я буду капитаном! Сто луидоров жалованья и доля в прибылях! Разве мог я, бедный матрос, ожидать этого?

– Да, сын мой, ты прав, – сказал старик, – это большое счастье.

– И я хочу, чтобы на первые же деньги вы завели себе домик с садом для ваших ломоносов, настурций и жимолости… Но что с вами, отец? Вам дурно?

– Ничего, ничего… сейчас пройдет!

Силы изменили старику, и он откинулся назад.

– Сейчас, отец! Выпейте стакан вина, это вас подкрепит. Где у вас вино?

– Нет, спасибо, не ищи, не надо, – сказал старик, стараясь удержать сына.

– Как не надо!.. Скажите, где вино?

Он начал шарить в шкафу.

– Не ищи… – сказал старик. – Вина нет…

– Как нет? – вскричал Дантес. Он с испугом глядел то на впалые бледные щеки старика, то на пустые полки. – Как нет вина? Вам не хватило денег, отец?

– У меня всего вдоволь, раз ты со мною, – отвечал старик.

– Однако же, – прошептал Дантес, отирая пот с лица, – я вам оставил двести франков назад тому три месяца, когда уезжал.

– Да, да, Эдмон, но ты, уезжая, забыл вернуть должок соседу Кадруссу; он мне об этом напомнил и сказал, что если я не заплачу за тебя, то он пойдет к господину Моррелю. Я боялся, что это повредит тебе…

– И что же?

– Я и заплатил.

– Но ведь я был должен Кадруссу сто сорок франков! – вскричал Дантес.

– Да, – пролепетал старик.

– И вы их заплатили из двухсот франков, которые я вам оставил?

Старик кивнул головой.

– И жили целых три месяца на шестьдесят франков?

– Много ли мне надо, – отвечал старик.

– Господи! – простонал Эдмон, бросаясь на колени перед отцом.

– Что с тобой?

– Никогда себе этого не прощу.

– Брось, – сказал старик с улыбкой, – ты вернулся, и все забыто. Ведь теперь все хорошо.

– Да, я вернулся, – сказал юноша, – вернулся с наилучшими надеждами и с кое-какими деньгами… Вот, отец, берите, берите и сейчас же пошлите купить что-нибудь.

И он высыпал на стол дюжину золотых, пять или шесть пятифранковых монет и мелочь.

Лицо старого Дантеса просияло.

– Чье это? – спросил он.

– Да мое… ваше… наше! Берите, накупите провизии, не жалейте денег, завтра я еще принесу.

– Постой, постой, – сказал старик улыбаясь. – С твоего позволения я буду тратить деньги потихоньку; если я сразу много накуплю, то еще, пожалуй, люди подумают, что мне пришлось для этого ждать твоего возвращения.

– Делайте, как вам угодно, но прежде всего наймите служанку. Я не хочу, чтобы вы жили один. У меня в трюме припрятаны контрабандный кофе и чудесный табак; завтра же вы их получите. Тише! Кто-то идет.

– Это, должно быть, Кадрусс. Узнал о твоем приезде и идет поздравить тебя со счастливым возвращением.

– Вот еще уста, которые говорят одно, между тем как сердце думает другое, – прошептал Эдмон. – Но все равно, он наш сосед и оказал нам когда-то услугу! Примем его ласково.

Не успел Эдмон договорить, как в дверях показалась черная бородатая голова Кадрусса. Это был человек лет двадцати пяти – двадцати шести; в руках он держал кусок сукна, который он согласно своему ремеслу портного намеревался превратить в одежду.

– А! Приехал, Эдмон! – сказал он с сильным марсельским акцентом, широко улыбаясь, так что видны были все его зубы, белые, как слоновая кость.

– Как видите, сосед Кадрусс, я к вашим услугам, если вам угодно, – отвечал Дантес, с трудом скрывая холодность под любезным тоном.

– Покорно благодарю. К счастью, мне ничего не нужно, и даже иной раз другие во мне нуждаются. (Дантес вздрогнул.) Я не про тебя говорю, Эдмон. Я дал тебе денег взаймы, ты мне их отдал; так водится между добрыми соседями, и мы в расчете.

– Никогда не бываешь в расчете с теми, кто нам помог, – сказал Дантес. – Когда денежный долг возвращен, остается долг благодарности.

– К чему говорить об этом? Что было, то прошло. Поговорим лучше о твоем счастливом возвращении. Я пошел в порт поискать коричневого сукна и встретил своего приятеля Данглара.

«Как, ты в Марселе?» – говорю ему.

«Да, как видишь».

«А я думал, ты в Смирне».

«Мог бы быть и там, потому что прямо оттуда».

«А где же наш Эдмон?»

«Да, верно, у отца», – отвечал мне Данглар. Вот я и пришел, – продолжал Кадрусс, – чтобы приветствовать друга.

– Славный Кадрусс, как он нас любит! – сказал старик.

– Разумеется, люблю и притом еще уважаю, потому что честные люди редки… Но ты никак разбогател, приятель? – продолжал портной, искоса взглянув на кучку золота и серебра, выложенную на стол Дантесом.

Юноша заметил искру жадности, блеснувшую в черных глазах соседа.

– Это не мои деньги, – отвечал он небрежно. – Я сказал отцу, что боялся найти его в нужде, а он, чтобы успокоить меня, высыпал на стол все, что было у него в кошельке. Спрячьте деньги, отец, если только соседу они не нужны.

– Нет, друг мой, – сказал Кадрусс, – мне ничего не нужно; слава богу, ремесло мастера кормит. Береги денежки, лишних никогда не бывает. При всем том я тебе благодарен за твое предложение не меньше, чем если бы я им воспользовался.

– Я предложил от сердца, – сказал Дантес.

– Не сомневаюсь. Итак, ты в большой дружбе с Моррелем, хитрец ты этакий?

– Господин Моррель всегда был очень добр ко мне, – отвечал Дантес.

– В таком случае ты напрасно отказался от обеда.

– Как отказался от обеда? – спросил старый Дантес. – Разве он звал тебя обедать?

– Да, отец, – отвечал Дантес и улыбнулся, заметив, как поразила старика необычайная честь, оказанная его сыну.

– А почему же ты отказался, сын? – спросил старик.

– Чтобы пораньше прийти к вам, отец, – ответил молодой человек. – Мне не терпелось увидеться с вами.

– Моррель, должно быть, обиделся, – продолжал Кадрусс, – а когда метишь в капитаны, не следует перечить арматору.

– Я объяснил ему причину отказа, и он понял меня, надеюсь.

– Чтобы стать капитаном, надобно немножко подольститься к хозяевам.

– Я надеюсь быть капитаном и без этого, – отвечал Дантес.

– Тем лучше, тем лучше! Это порадует всех старых твоих друзей. А там, за фортом Святого Николая, я знаю кое-кого, кто будет особенно доволен.

– Мерседес? – спросил старик.

– Да, отец, – сказал Дантес. – И теперь, когда я вас повидал, когда я знаю, что вы здоровы и что у вас есть все, что вам нужно, я попрошу у вас позволения отправиться в Каталаны.

– Ступай, дитя мое, ступай, – отвечал старый Дантес, – и да благословит тебя господь женой, как благословил меня сыном.

– Женой! – сказал Кадрусс. – Как вы, однако, спешите; она еще не жена ему как будто!

– Нет еще, но, по всем вероятиям, скоро будет, – отвечал Эдмон.

– Как бы то ни было, – сказал Кадрусс, – ты хорошо сделал, что поспешил с приездом.

– Почему?

– Потому что Мерседес – красавица, а у красавиц нет недостатка в поклонниках; у этой – особенно: они дюжинами ходят за ней.

– В самом деле? – сказал Дантес с улыбкой, в которой заметна была легкая тень беспокойства.

– Да, да, – продолжал Кадрусс, – и притом завидные женихи; но, сам понимаешь, ты скоро будешь капитаном, и тебе едва ли откажут.

– Это значит, – подхватил Дантес с улыбкой, которая едва прикрывала его беспокойство, – это значит, что если бы я не стал капитаном…

– Гм! Гм! – пробормотал Кадрусс.

– Ну, – сказал молодой человек, – я лучшего мнения, чем вы, о женщинах вообще и о Мерседес в особенности, и я убежден, что, буду я капитаном или нет, она останется мне верна.

– Тем лучше, – сказал Кадрусс, – тем лучше! Когда женишься, нужно уметь верить; но все равно, приятель, я тебе говорю; не теряй времени, ступай объяви ей о своем приезде и поделись своими надеждами.

– Иду, – отвечал Эдмон.

Он поцеловал отца, кивнул Кадруссу и вышел.

Кадрусс посидел у старика еще немного, потом, простившись с ним, тоже вышел и вернулся к Данглару, который ждал его на углу улицы Сенак.

– Ну что? – спросил Данглар. – Ты его видел?

– Видел, – ответил Кадрусс.

– И он говорил тебе о своих надеждах на капитанство?

– Он говорит об этом так, как будто он уже капитан.

– Вот как! – сказал Данглар. – Уж больно он торопится!

– Но Моррель ему, как видно, обещал…

– Так он очень весел?

– Даже до дерзости; он уже предлагал мне свои услуги, как какая-нибудь важная особа; предлагал мне денег, как банкир.

– И ты отказался?

– Отказался. А мог бы взять у него взаймы, потому что не кто другой, как я, одолжил ему первые деньги, которые он видел в своей жизни. Но теперь господин Дантес ни в ком не нуждается: он скоро будет капитаном!

– Ну, он еще не капитан!

– Правду сказать, хорошо было бы, если бы он им и не стал, – продолжал Кадрусс, – а то с ним и говорить нельзя будет.

– Если мы захотим, – сказал Данглар, – он будет тем же, что и теперь, а может быть, и того меньше.

– Что ты говоришь?

– Ничего, я говорю сам с собою. И он все еще влюблен в прекрасную каталанку?

– До безумия; уже побежал туда. Но или я очень ошибаюсь, или с этой стороны его ждут неприятности.

– Скажи яснее.

– Зачем?

– Это гораздо важнее, чем ты думаешь. Ведь ты не любишь Дантеса?

– Я не люблю гордецов.

– Так скажи мне все, что знаешь о каталанке.

– Я не знаю ничего наверное, но видел такие вещи, что думаю, как бы у будущего капитана не вышло неприятностей на дороге у Старой Больницы.

– Что же ты видел? Ну, говори.

– Я видел, что каждый раз, как Мерседес приходит в город, ее провожает рослый детина, каталанец, с черными глазами, краснолицый, черноволосый, сердитый. Она называет его двоюродным братом.

– В самом деле!.. И ты думаешь, что этот братец за нею волочится?

– Предполагаю – как же может быть иначе между двадцатилетним детиной и семнадцатилетней красавицей?

– И ты говоришь, что Дантес пошел в Каталаны?

– Пошел при мне.

– Если мы пойдем туда же, мы можем остановиться в «Резерве» и за стаканом мальгского вина подождать новостей.

– А кто нам их сообщит?

– Мы будем на его пути и по лицу Дантеса увидим, что произошло.

– Идем, – сказал Кадрусс, – но только платишь ты.

– Разумеется, – отвечал Данглар.

И оба быстрым шагом направились к назначенному месту. Придя в трактир, они велели подать бутылку вина и два стакана.

От старика Памфила они узнали, что минут десять тому назад Дантес прошел мимо трактира.

Удостоверившись, что Дантес в Каталанах, они сели под молодой листвой платанов и сикомор, в ветвях которых веселая стая птиц воспевала один из первых ясных дней весны.

Биография

Произведения

  • Граф Монте-Кристо
  • Королева Марго
  • Три мушкетёра

Критика

Ключевые слова: Александр Дюма-отец, Alexandre Dumas, père, ​Граф Монте-Кристо, романтизм, творчество Дюма-отца, скачать бесплатно, скачать произведения Дюма-отца, читать текст, французская литература 19 в

md-eksperiment.org


Смотрите также

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>