Кто написал дедушке на деревню


Чехов Антон Павлович. Ванька

   Ванька Жуков, девятилетний мальчик, отданный три месяца тому назад в ученье к сапожнику Аляхину, в ночь под Рождество не ложился спать. Дождавшись, когда хозяева и подмастерья ушли к заутрене, он достал из хозяйского шкапа пузырек с чернилами, ручку с заржавленным пером и, разложив перед собой измятый лист бумаги, стал писать. Прежде чем вывести первую букву, он несколько раз пугливо оглянулся на двери и окна, покосился на темный образ, по обе стороны которого тянулись полки с колодками, и прерывисто вздохнул. Бумага лежала на скамье, а сам он стоял перед скамьей на коленях.   «Милый дедушка, Константин Макарыч! — писал он. — И пишу тебе письмо. Поздравляю вас с Рождеством и желаю тебе всего от господа бога. Нету у меня ни отца, ни маменьки, только ты у меня один остался».    Ванька перевел глаза на темное окно, в котором мелькало отражение его свечки, и живо вообразил себе своего деда Константина Макарыча, служащего ночным сторожем у господ Живаревых. Это маленький, тощенький, но необыкновенно юркий и подвижной старикашка лет 65-ти, с вечно смеющимся лицом и пьяными глазами. Днем он спит в людской кухне или балагурит с кухарками, ночью же, окутанный в просторный тулуп, ходит вокруг усадьбы и стучит в свою колотушку. За ним, опустив головы, шагают старая Каштанка и кобелек Вьюн, прозванный так за свой черный цвет и тело, длинное, как у ласки. Этот Вьюн необыкновенно почтителен и ласков, одинаково умильно смотрит как на своих, так и на чужих, но кредитом не пользуется. Под его почтительностью и смирением скрывается самое иезуитское ехидство. Никто лучше его не умеет вовремя подкрасться и цапнуть за ногу, забраться в ледник или украсть у мужика курицу. Ему уж не раз отбивали задние ноги, раза два его вешали, каждую неделю пороли до полусмерти, но он всегда оживал.   Теперь, наверно, дед стоит у ворот, щурит глаза на ярко-красные окна деревенской церкви и, притопывая валенками, балагурит с дворней. Колотушка его подвязана к поясу. Он всплескивает руками, пожимается от холода и, старчески хихикая, щиплет то горничную, то кухарку.   — Табачку нешто нам понюхать? — говорит он, подставляя бабам свою табакерку.   Бабы нюхают и чихают. Дед приходит в неописанный восторг, заливается веселым смехом и кричит:   — Отдирай, примерзло!   Дают понюхать табаку и собакам. Каштанка чихает, крутит мордой и, обиженная, отходит в сторону. Вьюн же из почтительности не чихает и вертит хвостом. А погода великолепная. Воздух тих, прозрачен и свеж. Ночь темна, но видно всю деревню с ее белыми крышами и струйками дыма, идущими из труб, деревья, посребренные инеем, сугробы. Всё небо усыпано весело мигающими звездами, и Млечный Путь вырисовывается так ясно, как будто его перед праздником помыли и потерли снегом…   Ванька вздохнул, умокнул перо и продолжал писать:   «А вчерась мне была выволочка. Хозяин выволок меня за волосья на двор и отчесал шпандырем за то, что я качал ихнего ребятенка в люльке и по нечаянности заснул. А на неделе хозяйка велела мне почистить селедку, а я начал с хвоста, а она взяла селедку и ейной мордой начала меня в харю тыкать. Подмастерья надо мной насмехаются, посылают в кабак за водкой и велят красть у хозяев огурцы, а хозяин бьет чем попадя. А еды нету никакой. Утром дают хлеба, в обед каши и к вечеру тоже хлеба, а чтоб чаю или щей, то хозяева сами трескают. А спать мне велят в сенях, а когда ребятенок ихний плачет, я вовсе не сплю, а качаю люльку. Милый дедушка, сделай божецкую милость, возьми меня отсюда домой, на деревню, нету никакой моей возможности… Кланяюсь тебе в ножки и буду вечно бога молить, увези меня отсюда, а то помру…»    Ванька покривил рот, потер своим черным кулаком глаза и всхлипнул.   «Я буду тебе табак тереть, — продолжал он, — богу молиться, а если что, то секи меня, как Сидорову козу. А ежели думаешь, должности мне нету, то я Христа ради попрошусь к приказчику сапоги чистить, али заместо Федьки в подпаски пойду. Дедушка милый, нету никакой возможности, просто смерть одна. Хотел было пешком на деревню бежать, да сапогов нету, морозу боюсь. А когда вырасту большой, то за это самое буду тебя кормить и в обиду никому не дам, а помрешь, стану за упокой души молить, всё равно как за мамку Пелагею.    А Москва город большой. Дома всё господские и лошадей много, а овец нету и собаки не злые. Со звездой тут ребята не ходят и на клирос петь никого не пущают, а раз я видал в одной лавке на окне крючки продаются прямо с леской и на всякую рыбу, очень стоющие, даже такой есть один крючок, что пудового сома удержит. И видал которые лавки, где ружья всякие на манер бариновых, так что небось рублей сто кажное… А в мясных лавках и тетерева, и рябцы, и зайцы, а в котором месте их стреляют, про то сидельцы не сказывают.    Милый дедушка, а когда у господ будет елка с гостинцами, возьми мне золоченный орех и в зеленый сундучок спрячь. Попроси у барышни Ольги Игнатьевны, скажи, для Ваньки».   Ванька судорожно вздохнул и опять уставился на окно. Он вспомнил, что за елкой для господ всегда ходил в лес дед и брал с собою внука. Веселое было время! И дед крякал, и мороз крякал, а глядя на них, и Ванька крякал. Бывало, прежде чем вырубить елку, дед выкуривает трубку, долго нюхает табак, посмеивается над озябшим Ванюшкой… Молодые елки, окутанные инеем, стоят неподвижно и ждут, которой из них помирать? Откуда ни возьмись, по сугробам летит стрелой заяц… Дед не может чтоб не крикнуть:   — Держи, держи… держи! Ах, куцый дьявол!   Срубленную елку дед тащил в господский дом, а там принимались убирать ее… Больше всех хлопотала барышня Ольга Игнатьевна, любимица Ваньки. Когда еще была жива Ванькина мать Пелагея и служила у господ в горничных, Ольга Игнатьевна кормила Ваньку леденцами и от нечего делать выучила его читать, писать, считать до ста и даже танцевать кадриль. Когда же Пелагея умерла, сироту Ваньку спровадили в людскую кухню к деду, а из кухни в Москву к сапожнику Аляхину…   «Приезжай, милый дедушка, — продолжал Ванька, — Христом богом тебя молю, возьми меня отседа. Пожалей ты меня сироту несчастную, а то меня все колотят и кушать страсть хочется, а скука такая, что и сказать нельзя, всё плачу. А намедни хозяин колодкой по голове ударил, так что упал и насилу очухался. Пропащая моя жизнь, хуже собаки всякой… А еще кланяюсь Алене, кривому Егорке и кучеру, а гармонию мою никому не отдавай. Остаюсь твой внук Иван Жуков, милый дедушка приезжай».    Ванька свернул вчетверо исписанный лист и вложил его в конверт, купленный накануне за копейку… Подумав немного, он умокнул перо и написал адрес:   На деревню дедушке.    Потом почесался, подумал и прибавил: «Константину Макарычу». Довольный тем, что ему не помешали писать, он надел шапку и, не набрасывая на себя шубейки, прямо в рубахе выбежал на улицу…   Сидельцы из мясной лавки, которых он расспрашивал накануне, сказали ему, что письма опускаются в почтовые ящики, а из ящиков развозятся по всей земле на почтовых тройках с пьяными ямщиками и звонкими колокольцами. Ванька добежал до первого почтового ящика и сунул драгоценное письмо в щель…   Убаюканный сладкими надеждами, он час спустя крепко спал… Ему снилась печка. На печи сидит дед, свесив босые ноги, и читает письмо кухаркам… Около печи ходит Вьюн и вертит хвостом…

thelib.ru

На деревню дедушке

Бём (Эндаурова) Елизавета Меркурьевна (1843-1914). Рассказ Чехова «Ванька» Ванька Жуков, девятилетний мальчик, отданный три месяца тому назад в ученье к сапожнику Аляхину, в ночь под Рождество не ложился спать. Дождавшись, когда хозяева и подмастерья ушли к заутрене, он достал из хозяйского шкапа пузырек с чернилами, ручку с заржавленным пером и, разложив перед собой измятый лист бумаги, стал писать. Прежде чем вывести первую букву, он несколько раз пугливо оглянулся на двери и окна, покосился на темный образ, по обе стороны которого тянулись полки с колодками, и прерывисто вздохнул. Бумага лежала на скамье, а сам он стоял перед скамьей на коленях.

«Милый дедушка, Константин Макарыч! — писал он. — И пишу тебе письмо. Поздравляю вас с Рождеством и желаю тебе всего от господа бога. Нету у меня ни отца, ни маменьки, только ты у меня один остался».

Ванька перевел глаза на темное окно, в котором мелькало отражение его свечки, и живо вообразил себе своего деда Константина Макарыча, служащего ночным сторожем у господ Живаревых. Это маленький, тощенький, но необыкновенно юркий и подвижной старикашка лет 65-ти, с вечно смеющимся лицом и пьяными глазами. Днем он спит в людской кухне или балагурит с кухарками, ночью же, окутанный в просторный тулуп, ходит вокруг усадьбы и стучит в свою колотушку. За ним, опустив головы, шагают старая Каштанка и кобелек Вьюн, прозванный так за свой черный цвет и тело, длинное, как у ласки. Этот Вьюн необыкновенно почтителен и ласков, одинаково умильно смотрит как на своих, так и на чужих, но кредитом не пользуется. Под его почтительностью и смирением скрывается самое иезуитское ехидство. Никто лучше его не умеет вовремя подкрасться и цапнуть за ногу, забраться в ледник или украсть у мужика курицу. Ему уж не раз отбивали задние ноги, раза два его вешали, каждую неделю пороли до полусмерти, но он всегда оживал.

Теперь, наверно, дед стоит у ворот, щурит глаза на ярко-красные окна деревенской церкви и, притопывая валенками, балагурит с дворней. Колотушка его подвязана к поясу. Он всплескивает руками, пожимается от холода и, старчески хихикая, щиплет то горничную, то кухарку.

— Табачку нешто нам понюхать? — говорит он, подставляя бабам свою табакерку.

Бабы нюхают и чихают. Дед приходит в неописанный восторг, заливается веселым смехом и кричит:

— Отдирай, примерзло!

Дают понюхать табаку и собакам. Каштанка чихает, крутит мордой и, обиженная, отходит в сторону. Вьюн же из почтительности не чихает и вертит хвостом. А погода великолепная. Воздух тих, прозрачен и свеж. Ночь темна, но видно всю деревню с ее белыми крышами и струйками дыма, идущими из труб, деревья, посребренные инеем, сугробы. Всё небо усыпано весело мигающими звездами, и Млечный Путь вырисовывается так ясно, как будто его перед праздником помыли и потерли снегом…

Ванька вздохнул, умокнул перо и продолжал писать:

«А вчерась мне была выволочка. Хозяин выволок меня за волосья на двор и отчесал шпандырем за то, что я качал ихнего ребятенка в люльке и по нечаянности заснул. А на неделе хозяйка велела мне почистить селедку, а я начал с хвоста, а она взяла селедку и ейной мордой начала меня в харю тыкать. Подмастерья надо мной насмехаются, посылают в кабак за водкой и велят красть у хозяев огурцы, а хозяин бьет чем попадя. А еды нету никакой. Утром дают хлеба, в обед каши и к вечеру тоже хлеба, а чтоб чаю или щей, то хозяева сами трескают. А спать мне велят в сенях, а когда ребятенок ихний плачет, я вовсе не сплю, а качаю люльку. Милый дедушка, сделай божецкую милость, возьми меня отсюда домой, на деревню, нету никакой моей возможности… Кланяюсь тебе в ножки и буду вечно бога молить, увези меня отсюда, а то помру…»

Ванька покривил рот, потер своим черным кулаком глаза и всхлипнул.

«Я буду тебе табак тереть, — продолжал он, — богу молиться, а если что, то секи меня, как Сидорову козу. А ежели думаешь, должности мне нету, то я Христа ради попрошусь к приказчику сапоги чистить, али заместо Федьки в подпаски пойду. Дедушка милый, нету никакой возможности, просто смерть одна. Хотел было пешком на деревню бежать, да сапогов нету, морозу боюсь. А когда вырасту большой, то за это самое буду тебя кормить и в обиду никому не дам, а помрешь, стану за упокой души молить, всё равно как за мамку Пелагею.

А Москва город большой. Дома всё господские и лошадей много, а овец нету и собаки не злые. Со звездой тут ребята не ходят и на клирос петь никого не пущают, а раз я видал в одной лавке на окне крючки продаются прямо с леской и на всякую рыбу, очень стоющие, даже такой есть один крючок, что пудового сома удержит. И видал которые лавки, где ружья всякие на манер бариновых, так что небось рублей сто кажное… А в мясных лавках и тетерева, и рябцы, и зайцы, а в котором месте их стреляют, про то сидельцы не сказывают.

Милый дедушка, а когда у господ будет елка с гостинцами, возьми мне золоченный орех и в зеленый сундучок спрячь. Попроси у барышни Ольги Игнатьевны, скажи, для Ваньки».

Ванька судорожно вздохнул и опять уставился на окно. Он вспомнил, что за елкой для господ всегда ходил в лес дед и брал с собою внука. Веселое было время! И дед крякал, и мороз крякал, а глядя на них, и Ванька крякал. Бывало, прежде чем вырубить елку, дед выкуривает трубку, долго нюхает табак, посмеивается над озябшим Ванюшкой… Молодые елки, окутанные инеем, стоят неподвижно и ждут, которой из них помирать? Откуда ни возьмись, по сугробам летит стрелой заяц… Дед не может чтоб не крикнуть:

— Держи, держи… держи! Ах, куцый дьявол!

Срубленную елку дед тащил в господский дом, а там принимались убирать ее… Больше всех хлопотала барышня Ольга Игнатьевна, любимица Ваньки. Когда еще была жива Ванькина мать Пелагея и служила у господ в горничных, Ольга Игнатьевна кормила Ваньку леденцами и от нечего делать выучила его читать, писать, считать до ста и даже танцевать кадриль. Когда же Пелагея умерла, сироту Ваньку спровадили в людскую кухню к деду, а из кухни в Москву к сапожнику Аляхину…

«Приезжай, милый дедушка, — продолжал Ванька, — Христом богом тебя молю, возьми меня отседа. Пожалей ты меня сироту несчастную, а то меня все колотят и кушать страсть хочется, а скука такая, что и сказать нельзя, всё плачу. А намедни хозяин колодкой по голове ударил, так что упал и насилу очухался. Пропащая моя жизнь, хуже собаки всякой… А еще кланяюсь Алене, кривому Егорке и кучеру, а гармонию мою никому не отдавай. Остаюсь твой внук Иван Жуков, милый дедушка приезжай».

Ванька свернул вчетверо исписанный лист и вложил его в конверт, купленный накануне за копейку… Подумав немного, он умокнул перо и написал адрес:

на деревню дедушке.

Потом почесался, подумал и прибавил: «Константину Макарычу». Довольный тем, что ему не помешали писать, он надел шапку и, не набрасывая на себя шубейки, прямо в рубахе выбежал на улицу…

Сидельцы из мясной лавки, которых он расспрашивал накануне, сказали ему, что письма опускаются в почтовые ящики, а из ящиков развозятся по всей земле на почтовых тройках с пьяными ямщиками и звонкими колокольцами. Ванька добежал до первого почтового ящика и сунул драгоценное письмо в щель…

Убаюканный сладкими надеждами, он час спустя крепко спал… Ему снилась печка. На печи сидит дед, свесив босые ноги, и читает письмо кухаркам… Около печи ходит Вьюн и вертит хвостом…

Источник: А. П. Чехов. Полное собрание сочинений и писем в 30-ти томах. Сочинения. Том 5. М., Наука, 1984.

Скачать рассказ А.П. Чехова «Ванька» - формат книги: fb2 и txt; формат архива - zip (12 Кб).

village.wlasowo.ru

"На деревню дедушке": значение фразеологизма, его происхождение

Устойчивые выражения, которыми так богат русский язык, делают нашу речь выразительной и емкой. Благодаря ним мы можем передавать свои мысли более глубоко и ярко, поэтому они настолько ценны.

Кроме того, у каждого из них имеется необыкновенная история происхождения. Благодаря фразеологизмам мы не только расширяем наш словарный запас. При их изучении мы становимся более эрудированными, узнаем много нового об истории и литературе.

В этой статье мы рассмотрим устойчивое выражение «на деревню дедушке». Отметим, что оно означает, где его уместно применять. И, конечно же, погрузимся в историю его происхождения. Хотя, скорее всего, она известна многим читателям, ведь выражение все еще актуально и не устарело со временем.

Для толкования этого выражения обратимся к авторитетным словарям. Они наиболее точно передают их значение. Обратимся для начала к толковому словарю С.И. Ожегова. При рассмотрении слова «деревня» он не забыл упомянуть и выражение «на деревню дедушке». Значение фразеологизма в нем – «по заведомо неполному, неточному адресу». Отмечено, что выражение имеет разговорный стиль.

Обратимся также к более специализированному словарю – фразеологическому, под редакцией Степановой М.И. В нем автор также не пропустил устойчивый оборот «на деревню дедушке». Значение фразеологизма в этом словаре – «неизвестно куда». Отмечено, что выражение ироничное.

Оба толкования схожи между собой. Несомненно, выражение означает неизвестный адрес.

«На деревню дедушке»: происхождение фразеологизма

Этимология устойчивых выражений разнообразная. Некоторые обороты являются народными изречениями, другие – связаны с легендами и историческими событиями, третьи – с литературными произведениями.

Рассматриваемое нами выражение появилось еще в 1886 году. Именно тогда вышел рассказ А. П. Чехова «Ванька». Оттуда и пошло это выражение.

В этом грустном рассказе главный персонаж - сирота Ванька - пишет письмо своему деду. В нем он описывает свои тяготы жизни у сапожника, к которому пристроен. Просит забрать его, вспоминает счастливые моменты жизни в деревне. Однако Ванька не знает адрес, куда отправлять письмо. Он просто пишет «На деревню дедушке Константину Макарычу». Так появилась и сразу же прижилась эта фраза.

Стоит отметить, что многие помнят этот душераздирающий рассказ благодаря этому выражению. Он показывает всю безысходность положения сироты. Мальчишка даже не знает адрес своего родного дома и не может туда вернуться. Читатель понимает, что надежды Ваньки, что его дед прочтет письмо, сжалится над ним и заберет его, не оправдаются. Его слова не дойдут до старика, и ему придется жить в таких тяжелых условиях дальше.

Применение фразеологизма

После появления этого выражения его стали использовать в своих произведениях и другие писатели. Его можно встретить в различных СМИ, блогах. Даже в разговорной речи можно услышать «на деревню дедушке». Значение фразеологизма емко передает направленность в никуда.

Именно поэтому оно остается актуальным, не умирает, как некоторые другие устойчивые обороты.

fb.ru

На деревню дедушке (второе письмо Ваньки Жукова)

                                 Здравствуй, милый дедушка!

      Пишет тебе твой непутевый внук, как ты изволишь выражаться, Ванька или, как меня кличут теперь хозяйские дети Гришка и Степка, -  Ванька-прополис.

     Прополисом меня стали звать с прошлого года, когда хозяйка отослала меня к работнику дяде Игнаше на пасеку, потому что после того случая, когда я нечаянно пустил шептуна,  у хозяйки началась истерика, поскольку нос у нее оказался очень чувствителен,  и теперь она мой дух не переносит.

      Дядя Игнаша поначалу ко мне относился сносно, а потом, когда у него стал пропадать табак, стал на меня коситься и подозревать.

      А табак у него таскают Гришка и Степка, а когда я их застал за воровством, они просили не говорить дяде Игнаше, а взамен пообещали научить меня курить табак.

     Курить я научился быстро, и теперь курю как большой. Даже самокрутки кручу быстрее и крепче,  чем сам дядя Игнаша. Однако курить при взрослых еще опасаюся, и курю, когда рядом взрослых нет.

     Вот и в прошлом годе, на пасеке, только я уединился под черемуховым кустом, затяжки две сделал от силы, не более, как вдруг слышу шаги. Гляжу, прямо на меня идет дядя Игнаша. Сижу, думаю, что пройдет мимо. А он подошел к кусту и давай очень энергично справлять малую нужду. Я с испугу стрельнул куда-то самокрутку и закричал. Дядя Игнаша увидел меня, засмеялся, но нужду все-таки справил до конца. Когда я вырасту, и в животе у меня будет много мочи, я ему отомщу также энергично, и не только мочой. А тогда мне стало обидно, и я незаметно повалил несколько уликов. Они упали и развалились.

    Хорошо, что ноги у меня молодые, сильные, быстрые. Убег я, а вот дяде Игнаше шибко не повезло. Мало того, что он кульгавый от рождения, так еще и без глаза остался. Это когда он ретираду делал, то споткнулся и выткнул себе глаз веткой.

     И все бы ничего, да морда у дяди Игнаши опухла, стала как репа. Хозяйка три дня не хотела верить, что это ее работник, и все гнала его со двора.

    Да, чуть не забыл. Той же ночью загорелась пасека. Грела сильно и быстро. Спасти удалось только один улик. Теперь на пасеке главный я, потому что от дяди Игнаши мало толку. Как только услышит жужжание пчелок – сразу начинает дергаться и убегает в кусты, подальше от пасеки. В общем, милый дедушка, толку от него никакого.

    Но ничего, уликов не так много, всего один, тот самый, что остался от пожара. Видимо, самокрутка моя улетела в сухую траву, вот ветер и раздул огонь. Так что, сказать, что у меня много работы – не могу, хотя скажу прямо, что если бы улики сгорели все – было бы еще лучше.

    С Гришкой и Степкой я подружился. Они приходят ко мне в гости и мы вместе с дядей Игнашей курим его табак. Дядя Игнаша обещает научить меня пить водку и божится привести мне соседскую девчонку Агашку. Зачем? – еще не знаю, но как только узнаю – сообщу непременно.

Милый дедушка, не вздумай забирать меня отсюдова. Жизнь налаживается.

Засим, кланяюсь тебе.

Твой внук,

Ванька-прополис.

© Copyright: Сергей Лабутин, 2 июня 2013

Регистрационный номер № 000024622

litsait.ru


Смотрите также

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>