Конь с розовой гривой кто написал


Ответы@Mail.Ru: А кто знает краткое содержание "Конь с розовой гривой"???

Рассказ Астафьева «Конь с розовой гривой» повествует об одном эпизоде из детства мальчика. Рассказ заставляет улыбнуться над проделкой главного героя и одновременно оценить замечательный урок, который преподала бабушка своему внуку. Маленький мальчик отправляется собирать землянику, и бабушка обещает ему за это пряничного коня с розовой гривой. Для тяжелого полуголодного времени такой подарок просто великолепен. Но мальчишка попадает под влияние своих друзей, которые съедают свои ягоды и его упрекают «в жадности» . Но за то, что ягоды так и не были собраны, последует суровое наказание от бабушки. И мальчишка решается на мошенничество — он набирает в туесок травы, а сверху закрывает ее ягодами. Мальчик хочет утром признаться бабушке, но не успевает. И она уезжает в город, чтобы продать там ягоды. Мальчик боится разоблачения, и после возвращения бабушки он даже не хочет идти домой. Но потом возвратиться все-таки приходится. Как стыдно ему слышать сердитую бабушку, которая уже рассказала всем вокруг о его мошенничестве! Мальчик просит прощения и получает от бабушки того самого пряничного коня с розовой гривой. Бабушка преподала своему внуку хороший урок и сказала: «Бери, бери, чего смотришь? Глядишь, зато еще когда обманешь бабушку... » И действительно, автор говорит: «Сколько лет с тех пор прошло! Сколько событий минуло! а я все не могу забыть бабушкиного пряника — того дивного коня с розовой гривой» . В своем рассказе автор говорит об ответственности человека за свои поступки, о лжи и мужестве признать свою неправоту. Каждый человек, даже маленький ребенок, несет ответственность за свои действия и слова. Маленький герой рассказа пообещал бабушке собрать ягод, значит, должен был выполнить свое обещание. Главный герой рассказа просто не осознает всей необходимости держать свое слово перед бабушкой. И страх наказания заставляет его решиться на обман. Но этот обман больно отдается в сердце мальчика. Он понимает, что все вокруг вправе его осудить. Он не только не сдержал слово, данное бабушке, но и заставил ее краснеть из-за его обмана. Для того чтобы ребенок запомнил эту историю как следует, бабушка и дает ему коня с розовой гривой. Ребенку и так стыдно, а тут еще этот чудесный пряничный конь. Конечно, после этого мальчик вряд ли станет обманывать не только бабушку, но и кого-то еще.

touch.otvet.mail.ru

Конь с розовой гривой

Бабушка послала меня на увал за земляникой вместе с соседскими ребятишками. Пообещала: если наберу полный туесок, она продаст мои ягоды вместе со своими и купит мне «пряник конём». Пряник в виде коня с гривой, хвостом и копытами, облитыми розовой глазурью, обеспечивал почёт и уважение мальчишек всей деревни и был их заветной мечтой.

На увал я пошёл вместе с детьми нашего соседа Левонтия, который работал на лесозаготовках. Примерно раз в пятнадцать дней «Левонтий получал деньги, и тогда в соседнем доме, где были одни ребятишки и ничего больше, начинался пир горой», а жена Левонтия бегала по селу и отдавала долги. В такие дни я всеми способами пробирался к соседям. Бабушка не пускала. «Нечего этих пролетариев объедать», — говорила она. У Левонтия меня охотно принимали и жалели как сироту. Заработанные соседом деньги кончались быстро, и тётка Васёна снова бегала по селу, одалживала.

Жило левонтьевское семейство бедно. Вокруг их избы не было никакого хозяйства, даже мылись они у соседей. Каждую весну они окружали дом жалким тыном, и каждую осень он шёл на растопку. На бабушкины попрёки Левонтий, бывший матрос, отвечал, что «любит слободу».

С левонтьевскими «орлами» я и пошёл на увал, зарабатывать на коня с розовой гривой. Я уже набрал несколько стаканов земляники, когда левонтьевские ребята затеяли драку — старший заметил, что остальные собирают ягоды не в посуду, а в рот. В результате вся добыча была рассыпана и съедена, а ребята решили спуститься к Фокинской речке. Тут-то они и заметили, что у меня земляника осталась. Съесть её меня «на слабо» подбил левонтьевский Санька, после чего я вместе с остальными отправился на речку.

О том, что посуда моя пуста, я вспомнил только к вечеру. Возвращаться домой с пустым туеском было стыдно и боязно, «бабушка моя, Катерина Петровна, не тётка Васёна, от неё враньём, слезами и разными отговорками не отделаешься». Санька меня и научил: натолкать в туес травы, а сверху рассыпать горсть ягод. Вот эту «обманку» я и принёс домой.

Бабушка меня долго хвалила, а ягоды пересыпать не стала — решила прямо в туеске в город на продажу везти. На улице я рассказал всё Саньке, и он потребовал от меня калач — как плату за молчание. Одним калачом я не отделался, таскал, пока Санька не наелся. Ночью я не спал, мучился — и бабушку обманул, и калачи украл. Наконец, решил утром встать и во всём признаться.

Проснувшись, я обнаружил, что проспал — бабушка уже уехала в город. Я жалел, что дедушкина заимка так далеко от села. У дедушки хорошо, тихо, и он бы меня в обиду не дал. От нечего делать я пошёл с Санькой на рыбалку. Через некоторое время я увидел большую лодку, выплывающую из-за мыса. В ней сидела бабушка и грозила мне кулаком.

Домой я вернулся только к вечеру и сразу юркнул в кладовку, где была «налажена» временная «постель из половиков и старого седла». Свернувшись калачиком, я жалел себя и вспоминал о маме. Как и бабушка, она ездила в город торговать ягодой. Однажды перегруженная лодка перевернулась и мама утонула. «Ее затянуло под сплавную бону», где она зацепилась косой. Я вспомнил, как мучилась бабушка, пока река не отпустила маму.

Проснувшись утром, я обнаружил, что с заимки вернулся дедушка. Он зашёл ко мне и велел попросить у бабушки прощения. Вдоволь посрамив и пообличав, бабушка усадила меня завтракать, а после всем рассказывала, «чего утворил её малой».

А коня бабушка мне всё же привезла. С тех пор много лет прошло, «нет в живых дедушки, нет и бабушки, да и моя жизнь клонится к закату, а я всё не могу забыть бабушкиного пряника — того дивного коня с розовой гривой».

Надеемся, что вам понравилось краткое содержание рассказа Конь с розовой гривой. Будем рады, если вы прочитаете этот рассказ целиком.

reedcafe.ru

Ответы@Mail.Ru: Помогите написать план к Рассказу Конь с розовой гривой. Кто поможет ставль 10 на все фотки, и 5 стикеров=)

Рассказ В. Астафьева «Конь с розовой гривой» — одно из самых замечательных произведений писателя, созданных для детей. Он дал это название всему сборнику рассказов, вышедшему в 1972 году. Рассказ «Конь с розовей гривой» открывает добрый и светлый мир народной жизни, увиденный детскими глазами, показывает живой и наблюдательный детский характер, передает искреннюю и доверчивую интонацию автора. Произведение В. Астафьева «Конь с розовой гривой» (как и большинство из того, что создано писателем) во многом автобиографично. Это воспоминание о собственном детстве. Рассказ Астафьева «Конь с розовой гривой» повествует об одном эпизоде из детства мальчика. Рассказ заставляет улыбнуться над проделкой главного героя и одновременно оценить замечательный урок, который преподала бабушка своему внуку. Маленький мальчик отправляется собирать землянику, и бабушка обещает ему за это пряничного коня с розовой гривой. Для тяжелого полуголодного времени такой подарок просто великолепен. Но мальчишка попадает под влияние своих друзей, которые съедают свои ягоды и его упрекают «в жадности» . Но за то, что ягоды так и не были собраны, последует суровое наказание от бабушки. И мальчишка решается на мошенничество — он набирает в туесок травы, а сверху закрывает ее ягодами. Мальчик хочет утром признаться бабушке, но не успевает. И она уезжает в город, чтобы продать там ягоды. Мальчик боится разоблачения, и после возвращения бабушки он даже не хочет идти домой. Но потом возвратиться все-таки приходится. Как стыдно ему слышать сердитую бабушку, которая уже рассказала всем вокруг о его мошенничестве! Мальчик просит прощения и получает от бабушки того самого пряничного коня с розовой гривой. Бабушка преподала своему внуку хороший урок и сказала: «Бери, бери, чего смотришь? Глядишь, зато еще когда обманешь бабушку... » И действительно, автор говорит: «Сколько лет с тех пор прошло! Сколько событий минуло! а я все не могу забыть бабушкиного пряника — того дивного коня с розовой гривой» . В своем рассказе автор говорит об ответственности человека за свои поступки, о лжи и мужестве признать свою неправоту. Каждый человек, даже маленький ребенок, несет ответственность за свои действия и слова. Маленький герой рассказа пообещал бабушке собрать ягод, значит, должен был выполнить свое обещание. Главный герой рассказа просто не осознает всей необходимости держать свое слово перед бабушкой. И страх наказания заставляет его решиться на обман. Но этот обман больно отдается в сердце мальчика. Он понимает, что все вокруг вправе его осудить. Он не только не сдержал слово, данное бабушке, но и заставил ее краснеть из-за его обмана. Для того чтобы ребенок запомнил эту историю как следует, бабушка и дает ему коня с розовой гривой. Ребенку и так стыдно, а тут еще этот чудесный пряничный конь. Конечно, после этого мальчик вряд ли станет обманывать не только бабушку, но и кого-то еще.

touch.otvet.mail.ru

Конь с розовой гривой [1/2]

/ Полные произведения / Астафьев В.П. / Конь с розовой гривой

  Скачать полное произведение

    Конь с розовой гривой           Бабушка возвратилась от соседей и сказала мне, что     левонтьевские ребятишки собираются на увал по землянику, и велела     сходить с ними.      - Наберешь туесок. Я повезу свои ягоды в город, твои тоже     продам и куплю тебе пряник.      - Конем, баба?      - Конем, конем.      Пряник конем! Это ж мечта всех деревенских малышей. Он     белый-белый, этот конь. А грива у него розовая, хвост розовый,     глаза розовые, копыта тоже розовые. Бабушка никогда не позволяла     таскаться с кусками хлеба. Ешь за столом, иначе будет худо. Но     пряник - совсем другое дело. Пряник можно сунуть под рубаху,     бегать и слышать, как конь лягает копытами в голый живот. Холодея     от ужаса - потерял, - хвататься за рубаху и со счастьем     убеждаться - тут он, тут конь-огонь!      С таким конем сразу почету сколько, внимания! Ребята     левонтьевские к тебе так и этак ластятся, и в чижа первому бить     дают, и из рогатки стрельнуть, чтоб только им позволили потом     откусить от коня либо лизнуть его. Когда даешь левонтьевскому     Саньке или Таньке откусывать, надо держать пальцами то место, по     которое откусить положено, и держать крепко, иначе Танька или     Санька так цапнут, что останется от коня хвост да грива.      Левонтий, сосед наш, работал на бадогах вместе с Мишкой     Коршуковым. Левонтий заготовлял лес на бадоги, пилил его, колол и     сдавал на известковый завод, что был супротив села, по другую     сторону Енисея. Один раз в десять дней, а может, и в пятнадцать -     я точно не помню, - Левонтий получал деньги, и тогда в соседнем     доме, где были одни ребятишки и ничего больше, начинался пир     горой. Какая-то неспокойность, лихорадка, что ли, охватывала не     только левонтьевский дом, но и всех соседей. Ранним еще утром к     бабушке забегала тетка Васеня - жена дяди Левонтия, запыхавшаяся,     загнанная, с зажатыми в горсти рублями.      - Кума! - испуганно-радостным голосом восклицала она. -     Долг-от я принесла! - И Тут же кидалась прочь из избы, взметнув     юбкою вихрь.      - Да стой ты, чумовая! - окликала ее бабушка. - Сосчитать     ведь надо.      Тетка Васеня покорно возвращалась, и, пока бабушка считала     деньги, она перебирала босыми ногами, ровно горячий конь, готовый     рвануть, как только приотпустят вожжи.      Бабушка считала обстоятельно и долго, разглаживая каждый     рубль. Сколько я помню, больше семи или десяти рублей из     на черный день бабушка никогда Левонтьихе не давала, потому как     весь этот состоял, кажется, из десятки. Но и при такой     малой сумме заполошная Васеня умудрялась обсчитаться на рубль,     когда и на целый трояк.      - Ты как же с деньгами-то обращаешься, чучело безглазое! -     напускалась бабушка на соседку. - Мне рупь, другому рупь! Что же     это получится? Но Васеня опять взметывала юбкой вихрь и     укатывалась.      - Передала ведь!      Бабушка еще долго поносила Левонтьиху, самого Левонтия,     который, по ее убеждению, хлеба не стоил, а вино жрал, била себя     руками по бедрам, плевалась, я подсаживался к окну и с тоской     глядел на соседский дом.      Стоял он сам собою, на просторе, и ничего-то ему не мешало     смотреть на свет белый кое-как застекленными окнами - ни забор,     ни ворота, ни наличники, ни ставни. Даже бани у дяди Левонтия не     было, и они, левонтьевские, мылись по соседям, чаще всего у нас,     натаскав воды и подводу дров с известкового завода переправив.      В один благой день, может быть, и вечер дядя Левонтий качал     зыбку и, забывшись, затянул песню морских скитальцев, слышанную в     плаваниях, - он когда-то был моряком.      Приплыл по акияну      Из Африки матрос,      Малютку облизьяну      Он в ящике привез...      Семейство утихло, внимая голосу родителя, впитывая очень     складную и жалостную песню. Село наше, кроме улиц, посадов и     переулков, скроено и сложено еще и попесенно - у всякой семьи, у     фамилии была , коронная песня, которая глубже и полнее     выражала чувства именно этой и никакой другой родни. Я и поныне,     как вспомню песню , - так и вижу     Бобровский переулок и всех бобровских, и мураши у меня по коже     разбегаются от потрясенности. Дрожит, сжимается сердце от песни     : . И как забыть фокинскую, душу рвущую: , или дяди моего любимую:     , или в память о маме-покойнице,     поющуюся до сих пор: Да где же все и     всех-то упомнишь? Деревня большая была, народ голосистый, удалой,     и родня в коленах глубокая и широкая.      Но все наши песни скользом пролетали над крышей поселенца     дяди Левонтия - ни одна из них не могла растревожить закаменелую     душу боевого семейства, и вот на тебе, дрогнули левонтьевские     орлы, должно быть, капля-другая моряцкой, бродяжьей крови     путалась в жилах детей, и она-то размыла их стойкость, и когда     дети были сыты, не дрались и ничего не истребляли, можно было     слышать, как в разбитые окна, и распахнутые двери выплескивается     дружный хор:      Сидит она, тоскует      Все ночи напролет      И песенку такую      О родине поет:           Дядя Левонтий подбуровливал песню басом, добавлял в нее     рокоту, и оттого и песня, и ребята, и сам он как бы менялись     обликом, красивше и сплоченней делались, и текла тогда река жизни     в этом доме покойным, ровным руслом. Тетка Васеня, непереносимой     чувствительности человек, оросив лицо и грудь слезьми, подвывая в     старый прожженный фартук, высказывалась насчет безответственности     человеческой - сгреб вот какой-то пьяный охламон облизьянку,     утащил ее с родины невесть зачем и на че? А она вот, бедная,     сидит и тоскует все ночи напролет... И, вскинувшись, вдруг     впивалась мокрыми глазами в супруга - да уж не он ли, странствуя     по белу свету, утворил это черно дело?! Не он ли свистнул     облизьянку? Он ведь пьяный не ведает, чего творит!      Дядя Левонтий, покаянно принимающий все грехи, какие только     возможно навесить на пьяного человека, морщил лоб, тужась понять:     когда и зачем он увез из Африки обезьяну? И, коли увез, умыкнул     животную, то куда она впоследствии делась?      Весною левонтьевское семейство ковыряло маленько землю вокруг     дома, возводило изгородь из жердей, хворостин, старых досок. Но     зимой все это постепенно исчезало в утробе русской печи,     раскорячившейся посреди избы.      Танька левонтьевская так говаривала, шумя беззубым ртом, обо     всем ихнем заведенье:      - Зато как тятька шурунет нас - бегишь и не запнешша.      Сам дядя Левонтий в теплые вечера выходил на улицу в штанах,     державшихся на единственной медной пуговице с двумя орлами, в     бязевой рубахе, вовсе без пуговиц. Садился на истюканный топором     чурбак, изображавший крыльцо, курил, смотрел, и если моя бабушка     корила его в окно за безделье, перечисляла работу, которую он     должен был, по ее разумению, сделать в доме и вокруг дома, дядя     Левонтий благодушно почесывался.      - Я, Петровна, слободу люблю! - и обводил рукою вокруг себя:      - Хорошо! Как на море! Ништо глаз не угнетат!      Дядя Левонтий любил море, а я любил его. Главная цель моей     жизни была прорваться в дом Левонтия после его получки, послушать     песню про малютку обезьяну и, если потребуется, подтянуть     могучему хору. Улизнуть не так-то просто. Бабушка знает все мои     повадки наперед.      - Нечего куски выглядывать, - гремела она. - Нечего этих     пролетарьев объедать, у них самих в кармане - вошь на аркане.      Но если мне удавалось ушмыгнуть из дома и попасть к     левонтьевским, тут уж все, тут уж я окружен бывал редкостным     вниманием, тут мне полный праздник.      - Выдь отсюдова! - строго приказывал пьяненький дядя Левонтий     кому-нибудь из своих парнишек. И пока кто-либо из них неохотно     вылезал из-за стола, пояснял детям свое строгое действие уже     обмякшим голосом: - Он сирота, а вы всешки при родителях! - И,     жалостно глянув на меня, взревывал: - Мать-то ты хоть помнишь ли?      Я утвердительно кивал. Дядя Левонтий горестно облокачивался на     руку, кулачищем растирал по лицу слезы, вспоминая; - Бадоги с ней     по один год кололи-и-и! - И совсем уж разрыдавшись: - Когда ни     придешь... ночь-полночь... пропа... пропащая ты голова, Левонтий,     скажет и... опохмелит...      Тетка Васеня, ребятишки дяди Левонтия и я вместе с ними     ударялись в рев, и до того становилось жалостно в избе, и такая     доброта охватывала людей, что все-все высыпалось и вываливалось     на стол и все наперебой угощали меня и сами ели уже через силу,     потом затягивали песню, и слезы лились рекой, и горемычная     обезьяна после этого мне снилась долго.      Поздно вечером либо совсем уже ночью дядя Левонтий задавал     один и тот же вопрос: После чего я хватал     пряники, конфеты, ребятишки левонтьевские тоже хватали что     попадало под руки и разбегались кто куда.      Последней ходу задавала Васеня, и бабушка моя привечала ее до     утра. Левонтий бил остатки стекол в окнах, ругался, гремел,     плакал.      На следующее утро он осколками стеклил окна, ремонтировал     скамейки, стол и, полный мрака и раскаяния, отправлялся на     работу. Тетка Васеня дня через три-четыре снова ходила по соседям     и уже не взметывала юбкою вихрь, снова занимала до получки денег,     муки, картошек - чего придется.      Вот с орлами-то дяди Левонтия и отправился я по землянику,     чтобы трудом своим заработать пряник. Ребятишки несли бокалы с     отбитыми краями, старые, наполовину изодранные на растопку,     берестяные туески, кринки, обвязанные по горлу бечевками, у кого     ковшики без ручек были. Парнишки вольничали, боролись, бросали     друг в друга посудой, ставили подножки, раза два принимались     драться, плакали, дразнились. По пути они заскочили в чей-то     огород, и, поскольку там еще ничего не поспело, напластали беремя     луку-батуна, наелись до зеленой слюны, остатки побросали.     Оставили несколько перышек на свистульки. В обкусанные перья они     пищали, приплясывали, под музыку шагалось нам весело, и мы скоро     пришли на каменистый увал. Тут все перестали баловаться,     рассыпались по лесу и начали брать землянику, только-только еще     поспевающую, белобокую, редкую и потому особенно радостную и     дорогую.      Я брал старательно и скоро покрыл дно аккуратненького туеска     стакана на два-три.      Бабушка говорила: главное в ягодах - закрыть дно посудины.     Вздохнул я с облегчением и стал собирать землянику скорее, да и     попадалось ее выше по увалу больше и больше.      Левонтьевские ребятишки сначала ходили тихо. Лишь позвякивала     крышка, привязанная к медному чайнику. Чайник этот был у старшего     парнишки, и побрякивал он, чтобы мы слышали, что старшой тут,     поблизости, и бояться нам нечего и незачем.      Вдруг крышка чайника забренчала нервно, послышалась возня.      - Ешь, да? Ешь, да? А домой че? А домой че? - спрашивал     старшой и давал кому-то тумака после каждого вопроса.      - А-га-га-гааа! - запела Танька. - Шанька шажрал, дак     ничо-о-о...      Попало и Саньке. Он рассердился, бросил посудину и свалился     в траву. Старшой брал, брал ягоды да и задумался: он для дома     старается, а те вон, дармоеды, жрут ягоды либо вовсе на траве     валяются. Подскочил старшой и пнул Саньку еще раз. Санька взвыл,     кинулся на старшого. Зазвенел чайник, брызнули из него ягоды.     Бьются братья богатырские, катаются по земле, всю землянику     раздавили.      После драки и у старшого опустились руки. Принялся он     собирать просыпанные, давленые ягоды - и в рот их, в рот.      - Значит, вам можно, а мне, значит, нельзя! Вам можно, а мне,     значит, нельзя? - зловеще спрашивал он, пока не съел все, что     удалось собрать.      Вскоре братья как-то незаметно помирились, перестали     обзываться и решили спуститься к Фокинской речке, побрызгаться.      Мне тоже хотелось к речке, тоже бы побрызгаться, но я не     решался уйти с увала, потому что еще не набрал полную посудину.      - Бабушки Петровны испугался! Эх ты! - закривлялся Санька и     назвал меня поганым словом. Он много знал таких слов. Я тоже     знал, научился говорить их у левонтьевских ребят, но боялся,     может, стеснялся употреблять поганство и несмело заявил:      - Зато мне бабушка пряник конем купит!      - Может, кобылой? - усмехнулся Санька, плюнул себе под ноги и     тут же что-то смекнул; - Скажи уж лучше - боишься ее и еще     жадный!      - Я?      - Ты!      - Жадный?      - Жадный!      - А хочешь, все ягоды съем? - сказал я это и сразу покаялся,     понял, что попался на уду. Исцарапанный, с шишками на голове от     драк и разных других причин, с цыпками на руках и ногах, с     красными окровенелыми глазами, Санька был вреднее и злее всех     левонтьевских ребят.      - Слабо! - сказал он.      - Мне слабо! - хорохорился я, искоса глядя в туесок. Там было     ягод уже выше середины. - Мне слабо?! - повторял я гаснущим     голосом и, чтобы не спасовать, не струсить, не опозориться,     решительно вытряхнул ягоды на траву: - Вот! Ешьте вместе со мной!      Навалилась левонтьевская орда, ягоды вмиг исчезли. Мне     досталось всего несколько малюсеньких, гнутых ягодок с     прозеленью. Жалко ягод. Грустно. Тоска на сердце - предчувствует     оно встречу с бабушкой, отчет и расчет. Но я напустил на себя     отчаянность, махнул на все рукой - теперь уже все равно. Я мчался     вместе с левонтьевскими ребятишками под гору, к речке, и     хвастался:      - Я еще у бабушки калач украду!      Парни поощряли меня, действуй, мол, и не один калач неси,     шанег еще прихвати либо пирог - ничего лишнее не будет.      - Ладно!      Бегали мы по мелкой речке, брызгались студеной водой,     опрокидывали плиты и руками ловили подкаменщика - пищуженца.     Санька ухватил эту мерзкую на вид рыбину, сравнил ее со срамом, и     мы растерзали пищуженца на берегу за некрасивый вид. Потом пуляли     камни в пролетающих птичек, подшибли белобрюшку. Мы отпаивали     ласточку водой, но она пускала в речку кровь, воды проглотить на     могла и умерла, уронив головку. Мы похоронили беленькую, на     цветочек похожую птичку на берегу, в гальке и скоро забыли о ней,     потому что занялись захватывающим, жутким делом: забегали в устье     холодной пещеры, где жила (это в селе доподлинно знали) нечистая     сила. Дальше всех в пещеру забежал Санька - его и нечистая сила     не брала!      - Это еще че! - хвалился Санька, воротившись из пещеры. - Я     бы дальше побег, в глыбь побег ба, да босый я, там змеев гибель.      - Жмеев?! - Танька отступила от устья пещеры и на всякий     случай подтянула спадающие штанишки.      - Домовниху с домовым видел, - продолжал рассказывать Санька.      - Хлопуша! Домовые на чердаке живут да под печкой! - срезал     Саньку старшой.      Санька смешался было, однако тут же оспорил старшого:      - Дак тама какой домовой-то? Домашний. А тут пещернай. В мохе     весь, серай, дрожмя дрожит - студено ему. А домовниха худа-худа,     глядит жалобливо и стонет. Да меня не подманишь, подойди только -     схватит и слопает. Я ей камнем в глаз залимонил!..      Может, Санька и врал про домовых, но все равно страшно было     слушать, чудилось - вот совсем близко в пещере кто-то все стонет,     стонет. Первой дернула от худого места Танька, следом за нею и     остальные ребята с горы посыпались. Санька свистнул, заорал     дурноматом, поддавая нам жару.      Так интересно и весело мы провели весь день, и я совсем уже     забыл про ягоды, но наступила пора возвращаться домой. Мы     разобрали посуду, спрятанную под деревом.      - Задаст тебе Катерина Петровна! Задаст! - заржал Санька. -     Ягоды-то мы съели! Ха-ха! Нарошно съели! Ха-ха! Нам-то ништяк!     Ха-ха! А тебе-то хо-хо!..      Я и сам знал, что им-то, левонтьевским, , а мне     . Бабушка моя, Катерина Петровна, не тетка Васеня, от нее     враньем, слезами и разными отговорками не отделаешься.      Тихо плелся я за левонтьевскими ребятами из лесу. Они бежали     впереди меня гурьбой, гнали по дороге ковшик без ручки. Ковшик     звякал, подпрыгивал на камнях, от него отскакивали остатки     эмалировки.      - Знаешь че? - проговорив с братанами, вернулся ко мне     Санька. - Ты в туес травы натолкай, сверху ягод - и готово дело!     Ой, дитятко мое! - принялся с точностью передразнивать мою     бабушку Санька. - Пособил тебе воспо-одь, сиротинке, пособи-ил. -     И подмигнул мне бес Санька, и помчался дальше, вниз с увала,     домой.      А я остался.      Утихли голоса ребятни под увалом, за огородами, жутко     сделалось. Правда, село здесь слышно, а все же тайга, пещера     недалеко, в ней домовниха с домовым, змеи кишмя кишат. Повздыхал     я, повздыхал, чуть было не всплакнул, но надо было слушать лес,     траву, домовые из пещеры не подбираются ли. Тут хныкать некогда.     Тут ухо востро держи. Я рвал горстью траву, а сам озирался по     сторонам. Набил травою туго туесок, на бычке, чтоб к свету ближе     и дома видать, собрал несколько горсток ягодок, заложил ими траву     - получилось земляники даже с копной.      - Дитятко ты мое! - запричитала бабушка, когда я, замирая от     страха, передал ей посудину. - Восподь тебе пособил, воспо-дь! Уж     куплю я тебе пряник, самый большущий. И пересыпать ягодки твои не     стану к своим, прямо в этом туеске увезу...      Отлегло маленько.      Я думал, сейчас бабушка обнаружит мое мошенничество, даст мне     что полагается, и уже приготовился к каре за содеянное     злодейство. Но обошлось. Все обошлось. Бабушка унесла туесок в     подвал, еще раз похвалила меня, дала есть, и я подумал, что     бояться мне пока нечего и жизнь не так уж худа.      Я поел, отправился на улицу играть, и там дернуло меня     сообщить обо всем Саньке.      - А я расскажу Петровне! А я расскажу!..      - Не надо, Санька!      - Принеси калач, тогда не расскажу.      Я пробрался тайком в кладовку, вынул из ларя калач и принес     его Саньке, под рубахой. Потом еще принес, потом еще, пока Санька     не нажрался.      - терзался я     ночью, ворочаясь на полатях. Сон не брал меня, покой     не снисходил на мою жиганью, на мою варначью душу, хотя бабушка,     перекрестив на ночь, желала мне не какого-нибудь, а самого что ни     на есть , тихого сна.      - Ты чего там елозишь? - хрипло спросила из темноты бабушка.     - В речке небось опять бродил? Ноги опять болят?      - Не-е, - откликнулся я. - Сон приснился...      - Спи с Богом! Спи, не бойся. Жизнь страшнее снов, батюшко...           Я прислушался. Снизу доносилось трудное дыхание старого     человека. Жалко будить, устала бабушка. Ей рано вставать. Нет уж,     лучше я не буду спать до утра, скараулю бабушку, расскажу обо     всем: и про туесок, и про домовниху с домовым, и про калачи, и     про все, про все...      От этого решения мне стало легче, и я не заметил, как     закрылись глаза. Возникла Санькина немытая рожа, потом замелькал     лес, трава, земляника, завалила она и Саньку, и все, что виделось     мне днем.      На полатях запахло сосняком, холодной таинственной пещерой,     речка прожурчала у самых ног и смолкла...           Дедушка был на заимке, километрах в пяти от села, в устье     реки Маны. Там у нас посеяна полоска ржи, полоска овса и гречи да     большой загон посажен картошек. О колхозах тогда еще только     начинались разговоры, и селяне наши жили пока единолично. У     дедушки на заимке я любил бывать. Спокойно у него там,     обстоятельно, никакого утеснения и надзора, бегай хоть до самой     ночи. Дедушка никогда и ни на кого не шумел, работал неторопливо,     но очень уемисто и податливо.      Ах, если бы заимка была ближе! Я бы ушел, скрылся. Но пять     километров для меня были тогда непреодолимым расстоянием. И     Алешки нет, чтобы с ним вместе умотать. Недавно приезжала тетка     Августа и забрала Алешку с собой на лесоучасток, куда она     поступила работать.      Слонялся я, слонялся по пустой избе и ничего другого не мог     придумать, как податься к левонтьевским.      - Уплыла Петровна! - ухмыльнулся Санька и цыркнул слюной в     дырку меж передних зубов. У него в этой дырке мог поместиться еще     один зуб, и мы были без ума от этой Санькиной дырки. Как он в нее     цыркал слюной!      Санька собирался на рыбалку, распутывал леску. Малые его     братья и сестры толкались подле, бродили вокруг скамеек, ползали,     ковыляли на кривых ногах.      Санька раздавал затрещины направо и налево - малые лезли под     руку, путали леску.      - Крючка нету, - сердито буркнул он, - проглотил, должно,     который-то.      - Помрет?      - Ништя-ак! - успокоил меня Санька. - Переварят. У тебя много     крючков, дай. Я тебя с собой возьму.      - Идет.      Я помчался домой, схватил удочки, хлеба в карман сунул, и мы     подались к каменным бычкам, за поскотину, спускавшуюся прямо в     Енисей по-за логом.      Старшого дома не было. Его взял с собой отец, и     Санька командовал напропалую. Поскольку был он сегодня старшим и     чувствовал большую ответственность, то уж не задирался зря и,     мало того, усмирял , если тот начинал свалку.      У бычков Санька поставил удочки, наживил червяков, поклевал     на них и закинул лески, чтобы дальше закинулось, - всем     известно: чем дальше и глубже, тем больше рыбы и крупней она.      - Ша! - вытаращил глаза Санька, и мы покорно замерли. Долго     не клевало. Мы устали ждать, начали толкаться, хихикать,     дразниться. Санька терпел, терпел и прогнал нас искать щавель,     береговой чеснок, дикую редьку, иначе, мол, он за себя не     ручается, иначе он всем нам нащелкает. Левонтьевские ребята умели     пропитаться , ели все, что Бог пошлет, ничем не     брезговали и оттого были краснорожие, сильные, ловкие, особенно     за столом.      Без нас у Саньки в самом деле заклевало. Пока мы собирали     пригодную для жратвы зелень, он вытащил двух ершей, пескаря и     белоглазого ельчика. Развели огонь на берегу. Санька вздел на     палочки рыб, приспособил их жарить, ребятишки окружили костерок и     не спускали глаз с жарева.      - Н-ну, прорвы! Н-ну, прорвы! Ужели не видите, что ерш     жабрами зеват? Токо бы слопать поскореича. А ну как брюхо     схватит, понос ешли?..      - Понос у Витьки Катерининого быват. У нас не-эт.      - Я че сказал?!      Смолкли орлы боевые. С Санькой не больно турусы разведешь,     он, чуть чего, и навтыкает. Терпят малые, швыркают носами;     норовят огонь пожарче сладить. Однако терпенья хватает ненадолго.      - Ну, Са-ань, вон уж прямо уголь...      - Подавитесь!      Ребята сцапали палочки с жареной рыбой, разорвали на лету и     на лету же, постанывая от горячего, съели их почти сырыми, без     соли и хлеба, съели и в недоумении огляделись: уже?! Столько     ждали, столько терпели и только облизнулись. Хлеб мой ребятишки     тоже незаметно смолотили и занялись кто чем: вытаскивали из норок     береговушек, каменными плиточками по воде, пробовали     купаться, но вода была еще холодная, быстро выскочили из реки -     отогреваться у костра. Отогрелись и упали в еще низкую траву,     чтоб не видать, как Санька жарит рыбу, теперь уже себе, теперь     его черед, и тут уж проси не проси - могила. Не даст, потому как     сам пожрать любит пуще всех.      День был ясный, летний. Сверху пекло. Возле поскотины     клонились к земле рябенькие кукушкины башмачки. На длинных     хрустких стеблях болтались из стороны в сторону синие     колокольчики, и, наверное, только пчелы слышали, как они звенели.     Возле муравейника на обогретой земле лежали полосатые     цветки-граммофончики, и в голубые их рупоры совали головы шмели.     Они надолго замирали, выставив мохнатые зады, должно быть,     заслушивались музыкой. Березовые листья блестели, осинник сомлел     от жары, сосняк по увалам был весь в синем куреве. Над Енисеем     солнечно мерцало. Сквозь это мерцание едва проглядывали красные     жерла известковых печей, полыхающих по ту сторону реки. Тени скал     лежали недвижно на воде, и светом их размыкало, рвало в клочья,     будто старое тряпье. Железнодорожный мост в городе, видимый из     нашего села в ясную погоду, колыхался тонким кружевцем, и, если     долго смотреть на него, - кружевце истоньшалось и рвалось.      Оттуда, из-за моста, должна приплыть бабушка. Что только     будет! И зачем я так сделал? Зачем послушался левонтьевских? Вон     как хорошо было жить. Ходи, бегай, играй и ни о чем не думай. А     теперь что? Надеяться теперь не на что. Разве что на нечаянное     какое избавление. Может, лодка опрокинется и бабушка утонет? Нет     уж, лучше пусть не опрокидывается. Мама утонула. Чего хорошего? Я     нынче сирота. Несчастный человек. И пожалеть меня некому.     Левонтий только пьяный жалеет да еще дедушка - и все, бабушка     только кричит, еще нет-нет да поддаст - у нее не задержится.     Главное, дедушки нет. На заимке дедушка. Он бы не дал меня в     обиду. Бабушка и на него кричит:      -Ты чего нюнишь? - наклонился ко мне Санька с озабоченным     видом.      - Ничего-о-о! - голосом я давал понять, что это он, Санька,     довел меня до такой жизни.      - Ништя-ак! - утешил меня Санька. - Не ходи домой, и все!     Заройся в сено и притаись. Петровна видела у твоей матери глаз     приоткрытый, когда ее хоронили. Боится - ты тоже утонешь. Вот она     как запричитает: , - ты тут и вылезешь!..      - Не буду так делать! - запротестовал я. - И слушаться тебя     не буду!..      - Ну и лешак с тобой! Об тебе же стараются. Во! Клюнуло! У     тебя клюнуло!      Я свалился с яра, переполошив береговушек в дырках, и рванул     удочку. Попался окунь. Потом ерш. Подошла рыба, начался клев. Мы     наживляли червяков, закидывали.      - Не перешагивай через удилище! - суеверно орал Санька на     совсем ошалевших от восторга малышей и таскал, таскал рыбешек.     Парнишонки надевали их на ивовый прут, опускали в воду и кричали     друг на дружку:      Вдруг за ближним каменным бычком защелкали по дну кованые     шесты, из-за мыса показалась лодка. Трое мужиков разом     выбрасывали из воды шесты. Сверкнув отшлифованными наконечниками,     шесты разом падали в воду, и лодка, зарывшись по обводы в реку,     рвалась вперед, откидывая на стороны волны. Взмах шестов,     перекидка рук, толчок - лодка вспрыгнула носом, ходко подалась     вперед. Она ближе, ближе. Вот уж кормовой двинул шестом, и лодка     кивнула в сторону от наших удочек. И тут я увидел сидящего на     беседке еще одного человека. Полушалок на голове, концы его     пропущены под мышки и крест-накрест завязаны на спине. Под     полушалком крашенная в бордовый цвет кофта. Вынималась эта кофта     из сундука по большим праздникам и по случаю поездки в город.      Я рванул от удочек к яру, подпрыгнул, ухватился за траву,     засунув большой палец ноги в норку. Подлетела береговушка,     тюкнула меня по голове, я с перепугу упал на комья глины,     подскочил и бежать по берегу, прочь от лодки.      - Ты куда! Стой! Стой, говорю! - кричала бабушка.      Я мчался во весь дух.      - Я-а-авишша, я-авишша домой, мошенник!      Мужики поддали жару.      - Держи его! - крикнули из лодки, и я не заметил, как     оказался на верхнем конце села, куда и одышка, всегда меня     мучающая, девалась! Я долго отдыхивался и скоро обнаружил -     подступает вечер - волей-неволей надо возвращаться домой. Но я не     хотел домой и на всякий случай подался к двоюродному братишке     Кеше, дяди Ваниному сыну, жившему здесь, на верхнем краю села.      Мне повезло. Возле дяди Ваниного дома играли в лапту. Я     ввязался в игру и пробегал до темноты. Появилась тетя Феня,     Кешкина мать, и спросила меня:      - Ты почему домой не идешь? Бабушка потеряет тебя.      - Не-е, - ответил я как можно беспечнее. - Она в город     уплыла. Может, ночует там.      Тетя Феня предложила мне поесть, и я с радостью смолотил все,     что она мне дала, тонкошеий Кеша попил вареного молока, и мать     ему сказала с укором:      - Все на молочке да на молочке. Гляди вон, как ест парнишка,     оттого и крепок, как гриб боровик. - Мне поглянулась тети Фенина     похвала, и я уже тихо надеяться стал, что она меня и ночевать     оставит.      Но тетя Феня порасспрашивала, порасспрашивала меня обо всем,     после чего взяла за руку и отвела домой.      В нашей избе уже не было свету. Тетя Феня постучала к окно.      - крикнула бабушка. Мы вошли в темный и тихий дом,     где только и слышалось многокрылое постукивание бабочек да     жужжание бьющихся о стекло мух.      Тетя Феня оттеснила меня в сени, втолкнула в пристроенную к     сеням кладовку. Там была налажена постель из половиков и старого     седла в головах - на случай, если днем кого-то сморит жара и ему     захочется отдохнуть в холодке.      Я зарылся в половик, притих, слушая.      Тетя Феня и бабушка о чем-то разговаривали в избе, но о чем -     не разобрать. В кладовке пахло отрубями, пылью и сухой травой,     натыканной во все щели и под потолком. Трава эта все чего-то

    пощелкивала да потрескивала. Тоскливо было в кладовке. Темень

[ 1 ] [ 2 ]

/ Полные произведения / Астафьев В.П. / Конь с розовой гривой

www.litra.ru


Смотрите также

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>