Хмель кто написал


Книга «Хмель. Конь Рыжий. Черный тополь (сборник)»

Чего обычно ждешь от советской литературы? Доброты и бурной агитации. Жестокости тоже обычно не удивляешься (разумеется, исключительно от врагов мирового социализма), но она обязательно смягчается пылающим красным знаменем, победоносно поднятым в конце. И не имеет значения, за какое произведение ты принялся – за детскую ли повесть, военный роман или семейную сагу…

«Сказания о людях тайги» – вторая на моей практике книга (три книги, если точнее), которая порушила эти ожидания, заставляла чувствовать себя не в своей тарелке, скрипеть зубами и даже вздрагивать, что со мной вообще случается крайне редко. Тем показательнее, что уже второй раз подобные эмоции у меня вызывает именно советская книга (первой был роман Иванова «Тени исчезают в полдень»).

Перед нами долгая история сибирских поселений, в центре которой – деревня Белая Елань (правда, центр постоянно смещается, но мое восприятие бросило якорь именно там). По сути, в книгах все изложено таким образом: пролог (очень долгий пролог), зачин, сотрясение сибирского края во время революции и гражданской войны, эпилог. Изложить содержание подробнее сложно: очень много персонажей и, главное, полная чехарда в тексте, с множеством порожков и отступлений. Так, например, сначала мы тесно приплетаемся к Ефимии, вечному светочу всех трех книг, Юсковым и Боровиковым, но во второй книге вдруг падаем к Ною, который потом бац да ускакал, что оставляет легкое недоумение. В третьей книге планируешь окунуться в военную пору, но авторы нещадно скачут не хуже Вельзевула (спокойно, это всего лишь конь), пропуская по многу лет и в одну строку излагая такие вещи, которые стоило бы расписать минимум на десятки страниц.

Забегая вперед, оценки книг падали по мере чтения: очень понравилась первая книга, сносно прошла вторая, хотя и вызвала ворох возмущения непутевой Дуней, разочаровала третья, показавшаяся натянутой, небрежно настроганной.

Ну а теперь об общих впечатлениях. Безусловно, самая сильная для меня часть в этих книгах – религиозная. Она по-настоящему пугает тем, насколько тупо-упертыми могут быть люди в своей необразованности. Сначала редкая сволочь Филарет зомбирует людей, погрязших во тьме, иначе не скажешь, творящих такое, что Святая Инквизиция невольно присвистывает, и сколько ни пытайся до них достучаться, без толку. От того, что они несут и делают, хочется выть и трясти недоумков, пока не появится хоть капля разума. Потом ладно, спали оковы Филаретовы, но народ все равно понесло дальше, вплоть до абсурдных совершенно и немыслимо далеких от христианства толков, тополевых да рябиновых. У людей в головах страшная каша, и они ни в какую не хотят с ней расставаться. И в их тьму попадают все новые и новые люди. Замечательный пример – юная Меланья. Очень подробно описано, как постепенно сгнобили мозги несчастной, до такой степени, что выправить уже нереально.

После всех этих ужасов невольно хочется посвятить себя делу просвещения. Потому что эта тьма, тьма беспросветной тупости, страшнее любой другой тьмы.

Параллельно с бесконечной религиозной круговертью рушится империя, настает революция, кружится в полном угаре гражданская война. Как и в любой другой книге об этом смутном времени, читаешь и диву даешься, как вообще кто-то выжил в эту страшную пору. То белые, то серые, то красные, новые пророки, новые порядки, грабежи, кровь, кровь, кровь… Не знаешь, кому верить, куда метнуться, что думать. После этого урывки дальнейшей жизни с глубокими отпечатками репрессий и мировой войны уже не особенно впечатляют, но в основном потому, что описано все, как уже указала ранее, довольно скупо. И все же читаешь, читаешь – а что еще делать? Перед глазами пронеслось множество жизней, и хочется узнать, как они продолжились, закончились, что оставили после себя.

Книги читаются легко, хотя иногда чувствуется разнородность текста. Так, читаем поэтичные и философские завихрения о Енисее да о людском горе, потом срываемся на вполне себе деловитый и бравый текст, затем попадаем в омут воплей и уменьшительно-ласкательных окончаний. Нет, серьезно, странно выглядит, когда о суровом Ное вдруг говорят в стиле «ай-яй-яй, Ноюшка». Ладно вечная Дарьюшка, хотя тоже коробило, но Ноюшка – это атас. Хотя, что уж тут, здесь очень много деревенского говора, который сейчас воспринимается со скрипом и заставляет морщиться.

Однако справедливости ради признаюсь, что кое-что даже утащила себе в копилку. Возглавили списочек обзывания «гидра капиталистическая» и «гидра библейская». Прекрасно же, ну.

В целом трилогию оцениваю очень положительно. Не бояться читать, но – читать-бояться!

www.livelib.ru

Черкасов Алексей - Хмель, скачать бесплатно книгу в формате fb2, doc, rtf, html, txt

Отзывы читателей

√ Владимир, 2011-02-19 10:47:32

√ Сергей, 2011-04-14 19:25:22

√ михаил, 2011-10-02 20:56:45

√ женя, 2012-02-03 19:39:03

√ Игорь, 2012-07-18 23:31:49

√ Алекс, 2013-02-20 16:46:29

√ Наталья, 2013-07-23 12:50:54

√ владимир, 2013-09-10 16:42:20

√ Татьяна, 2013-12-01 10:36:02

√ Дмитрий, 2015-11-17 13:04:51

√ Лидия, 2016-02-05 16:49:43

√ Татьяна, 2016-04-17 19:29:12

√ Гуля, 2016-06-10 11:35:25

√ Серый, 2016-11-06 18:28:04

√ pavel, 2016-11-06 20:16:55

√ Мыщалет, 2018-07-05 07:19:37

royallib.com

Читать Хмель

Алексей Черкасов

Хмель

Полине Москвитиной

Без твоего мужества в трудные годы, без твоего истинно творческого участия, когда мы вместе создавала замысел Сказаний, вместе работали, переживали горечи неудач и счастливые минуты восторга, без такого творческого союза, друг мой, я никогда бы не смог написать Сказаний о людях тайги.

Алексей Черкасов

НАПУТНОЕ СЛОВО

Было так…

1941 год, канун Октября. Напряженное ожидание чего-то важного, чрезвычайного, что должно произойти не сегодня-завтра. Белые и красные флажки на географической карте столпились возле Москвы и вокруг Ленинграда. Каждое утро, после того как с телеграфа приносили в редакцию сводку Совинформбюро, мы собирались у карты, молчали и угрюмо расходились по своим углам; шли напряженные бои за Москву…

В один из таких дней в редакцию пришло довольно странное письмо из деревушки Подсиней, что близ Минусинска. Письмо попало ко мне. Я читал его и перечитывал и все не мог уразуметь: о ком и о чем в нем речь? И что за старуха пишет в таком древнем стиле:

«Вижу, яко зима хощет быти лютой, сердце иззябло и ноги задрожали. Всю Предтечину седьмицу тайно молюся, чтобы сподобиться, и слышу глас господний. Время не приспе: и анчихрист Наполеон у град Москвы белокаменной на той Поклонной горе, где повстречалась с ним малою горлинкою несмышленой, и разуметь не могла, что Москве гореть и сатане погибели быть. Да пожнет тя огонь, аще не зазришь спасения. Погибель, погибель будет. И лик Гитлеров распадется, яко тлен иль туман ползучий, и станет анчихрист Наполеон прахом и дымом…»

Вот и пойми: «Лик Гитлеров распадется, яко тлен иль туман ползучий, и станет анчихрист Наполеон прахом и дымом…» И что за малая горлинка, которая виделась с Наполеоном? После нашествия Наполеона минуло сто двадцать девять лет!..

Письмо было большое, написанное с буквой ять, с фитой, ижицей, прямым, окаменелым почерком. Мы его называли «письмом с того света». Под письмом стояла подпись «Ефимия, дочь Аввакума из Юсковых, проживающая в деревне Подсиней у Алевтины Крушининой».

Интереса ради, да и к тому же попутно по дороге в Минусинск, заехал я в деревушку Подсинюю и отыскал бревенчатую избенку Крушининой, наполовину вросшую в землю. Три подслеповатых окошка, завалинка до окна, рада в три жердины, копна сена в огороде, корова у копны и снег, снег до берега Енисея.

В избе на деревянной кровати на лохмотьях жались ребятенки – похожий на одуванчик мальчишка лет трех и две девочки-погодки – лет семи и шести. Я поздоровался, но мне никто не ответил. Ребятишки еще теснее сплелись в клубок.

– Мамы нету. Она на ферме, – предупредительно сообщила девочка постарше.

– Ну, а бабушка Ефимия у вас проживает? – спросил я.

– Вон она, на печке дрыхнет, – выпалила старшая.

В избе было довольно прохладно. Я спросил: где же их отец? Мальчонка скороговоркой сообщил:

– Папку убили фашисты на войне.

Разговор с ребятенками потревожил бабку Ефимию, и она, откинув занавеску, поглядела с печи…

Голова ее была совершенно белая. Ястребиный нос пригнулся чуть не до верхней губы. Лицо было до того перепахано морщинами, что никто бы не мог угадать, какой была старуха в молодости. На мой вопрос, не она ли написала письмо в редакцию газеты, старуха охотно подтвердила:

– Кто же за меня напишет? Сама. Сама. Анчихрист, анчихрист Наполеон. Детей вот осиротил и горем землю заполнил. Сгинет он в пожаре, сгинет.

Я сказал, что Наполеона давным-давно в помине нет и что война идет с Гитлером, с фашистской Германией. Старуха проворчала что-то, поворочалась на печке и медленно слезла, кутаясь в рваную шаленку. Сказала:

– Не сообщно глаголать то, чего не ведаешь, раб божий. Сказано: сатанинское – в сатану вмещается; Саулова – в Саула, Исавова – в Исава. Рече про Гитлера, а он – сатано Наполеон. Видала я его, треклятого. Ноги толстые, обтянутые белыми штанинами, и ляжками дрыгает. И губы, яко скаредные, продольные. Не брыластый. Нет! Брыластые добрые.

Старуха пояснила: «брыластый» – толстогубый, значит. Так говаривали, дескать, в старину.

Я все-таки не верил, что старуха виделась с Наполеоном, и она еще раз подтвердила:

– Как же, как же. Как вот с тобой теперь. Ближе даже.

– После Наполеона, бабушка, много воды утекло!

– Много, много. И воды и грязи. И морозы были. И тепло было, и люди были, и звери были. Молодые гибли, как солома на огне. А я живу, мучаюсь и не зрю века. Ох-хо-хо!

Я невольно поинтересовался, сколько же ей лет.

– Да вот с предтечи сто тридцать шестой годок миновал. Год-то ноне от сотворения… Зажилась, должно. Аще не днесь, умрем же всяко. И рече господь: ходяй во тьме, невесть камо грядет. Не сделай беды, да и не сгинешь во зле.

– И паспорт у вас есть, бабушка?

– Лежит, лежит пачпорт. Не мне – на ветер дан. На пришлых да встречных. Покажу ужо. Покажу. Глянь. Глянь…

Паспорт советский, самый настоящий, и выдан был в городе Артемовске в 1934 году. Год рождения – 1805-й!

Спустя много лет Ефимия заговорила у меня в Сказании «Крепость», и я услышал ее голос, увидел ее живые черные глаза, глубокие и красивые в девичестве, но она ли это? Та ли Ефимия, с которой я встретился тогда в избушке?

«Я так вижу», – сказал один большой художник.

Много, очень много было встреч с людьми сибирской тайги и особенно с крепчайшими раскольниками-старообрядцами – не с волжскими, описанными Мельниковым-Печерским, а с непримиримыми, которых при всех царях гнали этапами в Сибирь.

Особенно памятной для меня была быль, рассказанная Дедом, Зиновием Андреевичем Черкасовым, о декабристе, нечаянно встретившемся с общиной поморских раскольников где-то на берегах Ишима в бывшей Тобольской губернии. Этот декабрист был моим прапрадедом.

Так по крупинке из года в год собирались впечатления, раздумья, покуда не вылились в романах Сказаний.

Да, я их такими вижу, больших и маленьких героев Сказаний! Увидит ли их такими же взыскательный читатель?..

КРЕПОСТЬ

Сказание первое

Сторона-то ты, сторонушка,

Далекая, сибирская!

Лесами ты богатая,

Зверями непочатая,

Народ в тебе, сторонушка,

Со всей России-матушки:

С Волги, с Дона тихого

Шли люди, духом смелые,

Удалью богатые!..

ЗАВЯЗЬ ПЕРВАЯ

I

Чуждо и дико гремело железо в ковыльном безмолвии. «Тринь-трак, тринь-трак», – слышались кандальные звуки.

Степь и степь…

Как моря синь, как неоглядная голубень июльского неба, равнинная степь. Хоть бы лесная опушка, кустик ли – кругом голым-голо. Хоть бы капля дождя упала на отвердевшую, как камень, местами лысую землю с выступающими островками солонцов.

Человек, закованный в кандалы, брел степью неведомо куда, не чая, выйдет ли к чему живому или упадет и никогда уже не подымется.

Каторжанские коты на деревянных подошвах, негнущиеся, тяжелые, затрудняли движения колодника, и он часто останавливался, вытирая рукавом серой арестантской куртки пот с лица.

Следом за колодником прыгала гривастая, низкорослая гнедая кобылица с таким же гнеденьким жеребенком-сосунком. У кобылицы была повреждена левая передняя нога – и она скакала на трех. Жеребенок то забегал вперед, то плелся сзади, то уносился по степи в сторону, и тогда кобылица печально и призывно ржала.

Третьи сутки тащилась лошадь за колодником. Она подошла к нему ночью при полной луне и, когда колодник попробовал поймать ее, дико фыркнула и ускакала прочь. Потом снова вернулась и шла за ним на некотором расстоянии. Откуда она появилась в безводной степи и что ее тянуло к человеку, которому она не хотела даться в руки, – так и осталось загадкой для колодника. Холка и шея у нее были избиты и затянулись коростой. Может, кто-то из обоза, что шел по Московскому тракту, бросил изувеченную кобылицу вместе с жеребенком, и она, плутая по степи, набрела на такого же одинокого, человека и шла теперь за ним, томясь, как и человек, желанием: скорее добраться до пресной воды; к речке ли, к озеру, хотя бы к лужице.

online-knigi.com


Смотрите также

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>